Призрачный человейник - Стас (Часть 1)⁠⁠

Небольшой ликбез для новых читателей.

Изначально был основной рассказ, и после него в комментариях спрашивали, кто такой Стас. Эта история как раз выросла из тех вопросов. По сути, это предыстория персонажа, своего рода прелюдия к основному рассказу.

Но читать можно в любом порядке: сначала основной рассказ, потом этот, или наоборот. На понимание сюжета это не влияет, просто впечатление будет немного разным.

С основным рассказом можно ознакомиться здесь: Призрачный человейник.

Ну что же, погнали...

Формально Стаса не сокращали, фактически его попросили освободить место.

Сказано это было без грубости и даже, если уж совсем честно, очень вежливо, и именно поэтому задело его сильнее, чем если бы на него наорали, послали к чёрту и вывели из кабинета за локоть. Когда человека выгоняют с криком, с нажимом, с дешёвой начальственной яростью, у него хотя бы остаётся право ответить тем же, хлопнуть дверью, обозвать начальство мразями и потом ещё неделю пересказывать знакомым, как именно с ним обошлись и насколько по-свински это было. А когда перед тобой сидит начальник с серым, выжатым лицом, рядом развалился незнакомый лысый мужик в дорогой чёрной куртке, с золотой цепью на бычьей шее, ещё один такой же стоит у окна и молчит, а на столе уже лежат бумаги, приготовленные заранее, тебе не оставляют даже этой мелкой, жалкой роскоши.

Тебе просто объясняют, что завод теперь живёт по новым правилам, что лаборатория пойдёт под реорганизацию, что часть функций передадут, часть людей выведут, часть, возможно, оставят, и что лично к тебе, Стас, претензий нет. Наоборот: ты человек грамотный, толковый, специалист, но в новую схему, извини, ты не вписываешься.

Не вписываешься.

Хорошая и очень удобная формулировка.

Стас сидел напротив и сначала даже не понял, что всё это говорят ему. Он был не мальчишкой из тех, кого взяли по знакомству и завтра без сожаления выставят за ворота. Он был ведущим инженером на заводе. Так было по бумагам. А на самом деле он был человеком, который годами держал на себе тот кусок работы, о котором вспоминали только в одном случае: когда всё летело к чёрту и бежали именно к нему. Он знал оборудование, знал старые и новые схемы, знал, какой прибор врёт, если в сети прыгает напряжение, знал, какой реактив начальство списывает как якобы израсходованный, хотя его просто утащили через снабжение, знал, кто реально работает, а кто умеет только изображать бурную деятельность. И потому до последнего думал: может, его не уважают, может, не любят, может, не замечают, но трогать не станут. Такие, как он, в дерьмовые времена нужны особенно сильно. Так ему казалось.

Оказалось, как раз наоборот. В дерьмовые времена первым делом убирают тех, кто знает слишком много.

— Вы же понимаете, — сказал тот, с цепью на шее, лениво перелистывая папку, будто уже всё решил и теперь просто доигрывал ритуал до конца, — время сейчас нервное, активы перераспределяются, структура меняется, старые связи никого больше не держат. Не надо воспринимать это как личное оскорбление.

Стас тогда посмотрел на него так, что, если бы взглядом можно было разжигать огонь, он бы спалил здесь всех к чёртовой матери. Но всем было всё равно: на столе лежала готовая бумага, в кабинете торчали два чужих крепких тела в чёрном, а начальник всё время избегал его взгляда, потому что понимал, наверное, лучше всех в кабинете: сегодня они просят уйти Стаса, а завтра кто-то так же вежливо попросит и его.

— Личное оскорбление, — повторил Стас, и голос у него прозвучал тихо, ровно, почти спокойно, но от этого ещё тяжелее. — Это когда человека считают человеком, а потом оскорбляют. А вы мне сейчас что объясняете? Что я, оказывается, лишний? После пятнадцати лет? После того, как вы зимой без лаборатории сидели бы на жопе ровно и ждали, пока всё встанет? После того, как я тут ночевал, потому что ваш сраный новый блок не хотели принимать по старым показателям? Это не оскорбление. Это унижение.

Мужик в куртке посмотрел на него спокойно, с какой-то усталой брезгливостью, как смотрят на человека, который говорит неприятную правду в тот момент, когда все уже договорились считать правдой что-то другое.

— Не надо ломать комедию. Бумаги подписывайте, и будем расходиться по-хорошему.

По-хорошему.

Вот после этой фразы у Стаса впервые по-настоящему дёрнулась рука. Не сильно, не заметно, но дёрнулась так, что он сам это почувствовал и понял: ещё немного, и он встанет, обойдёт стол и врежет этому гладкому ублюдку в лицо. Просто потому, что иногда человеку надо хотя бы раз в жизни ударить ту самую морду, которая спокойно объясняет, почему ты больше не нужен.

Он не ударил.

Просто уже в следующую секунду стало ясно, что это будет жалкая, бессмысленная драка, после которой его всё равно выставят за ворота, только ещё и с милицией. Им даже лучше будет. Скандальный сотрудник. Нестабильное поведение. Сам себя дискредитировал. Нет уж. Такой подарок им не нужен.

Он подписал бумаги.

Одну. Вторую. Третью.

Начальник пробормотал что-то про расчёт, про отдел кадров, про то, что, возможно, если через полгода ситуация выровняется, можно будет вернуться к разговору. Стас на него уже даже не смотрел. Он видел перед собой стол, край папки и с какой-то холодной ясностью понимал, что завод, которому он отдал лучшие годы, уже никогда не будет прежним.

Из лаборатории он вышел почти машинально. Сгреб в пакет кружку, тетрадь с записями, пару карандашей, отвёртку, пачку сигарет, лежавшую в ящике стола, и старый пропуск, который охрана через пять минут всё равно забрала на проходной. Больше брать было нечего. По коридору шёл какой-то технолог и сделал вид, что не заметил его. Из соседнего кабинета доносился смех. Молодой лаборант, которого Стас ещё зимой учил не путать диапазоны на приборе, стоял у окна и в последнюю секунду отвернулся. Никто не остановил. Никто не сказал: «Стас, ты чего, это же бред». Никто. Завод и без него прекрасно продолжал жить.

До дома он добирался долго, хотя идти было не так уж и далеко. Сначала просто шёл вдоль ограды, не особенно разбирая дорогу, потом остановился у гастронома, закурил прямо под вывеской, посмотрел на своё отражение в мутном стекле и зашёл внутрь. Магазин был обычный: жёлтый свет под потолком, ленивая очередь у кассы, продавщица, которой уже лет десять назад всё в этой жизни стало ясно. Стас взял бутылку водки, потом подумал и взял вторую, хотя денег на это, если по-хорошему, уже не было. Добавил чёрный хлеб, банку кильки, пачку пельменей, дешёвые сигареты. Захотелось засмеяться. Не получилось.

На улице уже начинало темнеть. В окнах зажигался свет. На детской площадке ещё возились какие-то дети, пока на них не рявкнула с балкона мать. У автобусной остановки толпились люди, у каждого своя усталость, своя злость, свои дела, и Стас вдруг очень ясно понял, что не может заставить себя ненавидеть этот город, этот вечер, этих людей, потому что виноваты были не они. Виновата была сама жизнь, устроенная так подло, что годами делает из тебя специалиста, человека, опору, а потом в один кабинетный полдень объявляет лишним.

Он жил на последнем этаже старой девятиэтажки, и его это устраивало. Сверху никто не топал, на лестничной площадке было тише, в окно открывался нормальный вид на двор и соседние дома. Пока он поднимался по лестнице, бутылки в пакете стукались друг о друга, и каждый этот стук раздражал его сильнее, чем должен был. Дома он скинул куртку, поставил пакет на стол, открыл водку и налил полный стакан.

Пил он не быстро, но жадно, будто цель была одна: стереть из головы сегодняшний день. За первым стаканом пришёл второй, потом третий. Он сварил пельмени, не доел. Открыл кильку, не захотел. Хлеб сыпался крошками на стол. В комнате работал телевизор, просто чтобы было не так тихо, но картинка дёргалась, антенна в квартире ловила плохо, и от этого становилось только хуже. Часы на стене ползли к одиннадцати. Водка не особенно помогала. Наоборот, он становился всё злее. Он думал о заводе, о том кабинете, о новых хозяевах, о начальнике, который не смог даже нормально посмотреть ему в лицо, и с каждой минутой всё сильнее ощущал не страх и даже не отчаяние, а какую-то окончательную, тоскливую пустоту. Будто он сидит в собственной кухне уже после своей жизни и механически доедает то, что от неё осталось.

Около одиннадцати двор под окнами почти стих. Где-то вдалеке ещё хлопнула дверь машины, на лавке под подъездом лениво договаривали двое мужиков, в соседнем доме зажигались и гасли окна, и вся эта поздняя, будничная городская жизнь почему-то начала его успокаивать. Мир никуда не рухнул. Небо не раскололось. Завод не встал. Люди не вышли на улицу с криком, что всё это неправильно. Ничего. Всё продолжалось. И без него тоже.

Стас сидел у стола, курил в приоткрытую форточку и в какой-то момент поймал себя на том, что давно уже смотрит не во двор, а на окно. На раму. На подоконник. На чёрное стекло, в котором отражалась тусклая кухня, бутылка и его собственное осунувшееся лицо. Решение созрело в его голове спонтанно. Если всё уже отобрали, если впереди только унижение, беготня, случайные подработки, долги, чужие подачки и постоянное, липкое чувство ненужности, то зачем это тянуть? Чтобы что-то доказать кому-то? Что он, несмотря ни на что, ещё побарахтается? Да кому это надо, кроме него самого, если даже ему уже не надо?

Он встал, подошёл к окну, открыл створку и долго стоял, держась за раму обеими руками. В лицо тянуло прохладой. Внизу чернел двор, и высота его последнего этажа вдруг обрела страшную, отрезвляющую точность. Здесь уже не было ни пьяной бравады, ни внутренней философии. Тело очень ясно понимало, что происходит, и отчаянно не хотело этого. Сердце било в грудь так, словно пыталось выбить себе отсрочку. Ладони скользили по краске. Он даже выругался вслух, коротко, зло, потому что оказалось вдруг неимоверно трудно сделать тот самый шаг, который пять минут назад казался почти логичным.

Назад можно было слезть в любую секунду. Закрыть окно. Допить бутылку. Проснуться утром с тяжёлой головой и пойти искать какую-нибудь новую, унизительную, случайную жизнь. Можно было. И именно это в последнюю минуту показалось ему самым мерзким.

— Да ебись оно всё, — сказал он тихо и шагнул с подоконника вниз.

Первые доли секунды воздух рванул в лицо, под ногами исчезла опора, внутри всё оборвалось. Но дальше мир вдруг сделал что-то невозможное, резкое и подлое. Вместо короткого падения вниз пришло ощущение, будто само пространство сдвинулось, смялось и потащило его вбок, сквозь что-то узкое, ледяное, совершенно не предназначенное для человеческого тела. У него заложило уши, в глазах вспыхнул жёлтый свет, мелькнули серый бетон, стекло, тень, и уже в следующую секунду его с размаху швырнуло на твёрдый пол так, что из груди сразу вышибло воздух.

Он не умер. Или нет?

Скорее всего, это и был его персональный ад.

Эта мысль первой ударила ему в голову после приземления.

Стас лежал на боку, давясь кашлем, чувствуя тупую боль в плече, рёбрах и колене, и не понимал, где вообще находится. Когда в голове немного прояснилось, он поднялся сначала на локтях, потом сел и увидел перед собой вестибюль. Не ад, которым пугали самоубийц, не потустороннюю дыру, не чёртову бездну, а именно вестибюль, до отвращения похожий на обычный подъездный: крашеные стены, ряд почтовых ящиков, тяжёлая входная дверь, мутное стекло будки. Всё старое и слишком реальное для человека, который только что шагнул из окна собственного дома с последнего этажа.

У входной двери была комната за стеклом. Стекло было мутноватое, но можно было разглядеть, что за ним кто-то сидит.

Стас пригляделся и сначала даже не поверил глазам. Фигура была неподвижной, большой, тяжёлой, с неестественно массивными плечами, будто будка была для неё тесновата, но она всё равно сидела там давно и выглядела как часть этого места. Свет падал сверху и сбоку, не давая рассмотреть лицо, и от этого становилось только хуже: руки на столе были видны, край головы, густая тень под нависшими плечами, но сам человек, если это вообще был человек, казался не просто консьержем, а чем-то, что сидело здесь всегда и уходить отсюда не собиралось.

Стас резко обернулся назад, будто надеялся увидеть окно, дыру, хоть что-нибудь, что можно было бы вписать в нормальную логику мира. За спиной была только стена. Холодная, глухая, крашеная до половины зелёным. Он даже подошёл к ней, провёл ладонью, ударил кулаком, потом ещё раз, и только после этого до него начало медленно, с липким внутренним холодом, доходить, что это не ошибка зрения и не пьяный бред. Он действительно стоял в чужом вестибюле, а окна, из которого он шагнул секунду назад, не было вообще.

И именно в этот момент фигура за стеклом медленно подняла голову.

Просто шевельнулась и повернулась в его сторону с той тяжёлой, нечеловеческой грацией, от которой у Стаса внутри всё оборвалось второй раз за вечер.

Он не стал стучать в дверь, не стал орать, не стал задавать идиотских вопросов вроде «где я» или «кто вы такой», потому что страх, поднявшийся из живота к горлу, был слишком сильным. От этого стекла, от этой будки, от того, кто в ней сидел, надо было убираться немедленно. Пока оно не встало. Пока оно не вышло.

Стас рванул прочь от входной группы, вглубь коридора, где через несколько шагов открывалась лестница. Она уходила вверх и вниз тяжёлыми бетонными пролётами, а рядом темнела шахта лифта, но без дверей, только с решёткой и чернотой за ней. Свет здесь был редкий, тусклый, с жёлтыми пятнами под потолком, и вся площадка выглядела так, будто ею давно пользуются, но не живут. Он вцепился в холодные перила и оглянулся назад. Из вестибюля целиком будку уже не было видно, только край стекла и смутный кусок внутреннего света, но этого хватало, чтобы назад он точно не пошёл.

Стас сделал шаг вверх, потом ещё один, прислушиваясь к собственному тяжёлому дыханию и к глухой тишине дома, в которой не было ни звука телевизоров, ни чужих шагов, ни смыва воды, ни обычной подъездной жизни, и именно эта неправильная тишина вдруг показалась ему страшнее темноты. Он обернулся, чтобы ещё раз посмотреть на вестибюль, и замер: прохода больше не было. За его спиной теперь была стена.

Потом снизу донеслись голоса.

Сначала один, резкий, мужской, с матом. Потом другой, который тут же его оборвал. Потом короткая полоска света мелькнула на нижнем пролёте, как от фонаря. Стас замер на месте, держась за перила так сильно, что пальцы заболели. Голоса были человеческие. Живые. И от этого почему-то стало не легче. После будки консьержа он уже не был уверен, что здесь человек автоматически лучше любого другого варианта.

Свет снова мелькнул ниже, и он понял: кто бы там ни шёл, поднимаются они быстро.

На лестнице появились силуэты.

И только тогда до него окончательно дошло, во что именно он влез. Он не умер. Не провалился в забвение. Не очнулся в больнице. Он шагнул из окна в место, рядом с которым даже его собственная, поломанная жизнь внезапно перестала казаться самым страшным, что с ним могло случиться.

Продолжение следует ...

P.S.

Уважаемые пикабутяне и пикабутянки, спасибо всем, кто читает, комментирует и поддерживает мои истории.

У меня к вам небольшая просьба. Если вас не затруднит, подпишитесь на меня как на автора, на Author.Today.

Сейчас я пишу в свободное время между кучей подработок, поэтому новые тексты выходят не так быстро, как мне самому хотелось бы. Если вам нравится то, что я делаю, и есть желание поддержать меня не только лайком или комментарием, у поста подключены донаты.

Это не обязательно, конечно. Просто для меня такая поддержка = стимулу тратить чуть больше времени на новые рассказы.

Ну а если без донатов, то подписка, комментарий и просто чтение тоже очень помогают.

Буду признателен за поддержку. Спасибо.