Повесть «Сын воина»⁠⁠

Глава 2

Нынче велика моя охотничья удача! В заплечном мешке покоились два диких гуся — славная добыча! Мать, знать, не похвалит меня, но зимой будет радоваться тому что есть в семье и без мужа добытчик. Она хоть и вздыхает каждый раз, как видит меня уходящей на охоту, но от даров, что я из лесу приношу, не отказывается. Так и в этот раз будет! Побранится да унесет гусей в клеть, подвесит вялиться, а то может ощипает и сразу в печь.

Послышалось недовольное ворчание в животе. Осталась я без ужина — отблагодарила водяного, дабы не серчал и не утащил на дно подстреленных гусей. Ему достался ломоть хлеба да кусок сала с луком. Благодарить лес и его жителей меня учил дедушка. Лес — наш кормилец и каким бы ловким ни был охотник, неужто прокормится, коли дичь уйдет из лесу, а ягоды да грибы переведутся? Еще учил дед не оставлять на мученье жителей лесных да не стрелять по маткам и детенышам — они будущее леса.

Осень — самое благодатная пора для охоты, ведь детеныши выросли и откормились. Вскоре дядья да братья пойдут на большую охоту — добывать пушистую мысь да лису. До того родичи умелые охотники — мне ни в жизнь не встать рядом. Белку с пяти саженей бьют, не попортив шкурки! Меня, знамо, никто не стремился тому обучить. На кой девке белок стрелять? Оно и понятно да сколь помню себя, влекло меня мужское дело. Ясно, мать обучила и шить, и вязять, и ткать, но все одно — я как тот волк в лес знай смотрела. Дедушка увидел как я тщилась натянуть тетиву его старого лука да сжалился, спроворил внучке любимой охотничий лук по росту. И стрелы мастерить тоже он научил. Мать кидалась на дедушку, мол, не нужна никому девка-охотник в хозяйстве. Того и глядишь младшую дочь никто не возьмет вперед такой вот старшей. А дедушка знай себе посмеивался в усы да показывал как поперек ветра в лесу стрелять.

Нет мочи оторваться от теплого песочка! Последние солнечные дни ой как манят отложить все дела и погреться перед долгой зимой. Мне предстоял долгий путь домой. Надобно поспеть к вечере, не то мать набросится сызнова — кто замуж девку с топором позовет да мозолистые руки целовать захочет. По правде мне того не сильно-то и хочется. Ой мне!

Солнце жарко припекало весь день и лес ныне благоухал. Пожелтевшие листья берез местами уже устлали янтарным ковром серую лесную землю. Пахло хвоей и сырой пожухлой травой. Сосны и ели стояли как гордые и грозные стражи своей земли. На иных и с трех саженей не взглянешь, шапки с головы не уронив. Скоро весь лес уснет, покрытый толстым снежным одеялом, а хвойные исполины будут охранять его покой!

Все еще можно было услышать голоса леса. Где-то далеко по дереву звонко стучит дятел; то и дело слышно как высоко в макушках деревьев с тихим треском ломаются мелкие ветки — это белки играют; слышно как лось усердно чешет рога, обдирая кору с дерева; далеко за лесом в поле каркают вороны и... слышен незнакомый гул.

Я остановилась и прислушалась. Звуки леса будто заглушали нечто темное и неведомое, от чего защищал меня родной лес. По хребту пробежал колючий холодок, а сердце сжалось от неодолимой тревоги. Я шагала по знакомому лесу, силясь унять ту тревогу. Лес привычно шумел, а гул, что перекатывался вдалеке, казалось идет из-за грани мира, доступного живым. Я ускорила шаг. Не остановилась у поляны с кустами, усыпанными поздней черникой. Не задержалась в грибной низинке. Уж немного до дому осталось! Гул в ушах не стихал, перекатываясь шумным валом, как стылое море в непогоду.

Мысли спутались. Чудилось, что каждая пядь — верста. Я перешла на бег. Сумка за плечами тянула к земле. Я скинула ее под ближайшим кустом — вернусь после... После чего?

Дыхание перехватило — в нос мне ударил резкий запах гари. Сердце бешено колотилось, ноги стали ватными. С разбегу я споткнулась о что-то мягкое и кувырком покатилась в овраг. Неужели ноги так подвели меня на знакомой тропе? На миг я отвлеклась от мыслей о доме. Несмело выглянув из оврага, я огляделась и не увидела ничего, что могло меня так опрокинуть. Я вынула стрелу из тула и, осторожно приложив ее к тетиве, выбралась из ямы. Пошарив глазами среди деревьев, я никого не узрела. Ветер сызнова донес до меня горький запах. Я со всех ног бросилась в сторону селища. В голове стучало, мысли роились, как дикие пчелы и разбегались, как ошпаренные муравьи. Я не сумела ухватить хотя бы одну из них. Дикий животный страх овладел мной. Надвигалось что-то страшное, неизвестное, непоправимое!

Я вылетела из леса и остановилась, как вкопанная. Ноги подломились и я грохнулась коленями о землю, по которой сизыми струйками стелился дым. Это казалось страшным видением, сном. Слезы затуманили мой взор. Отчаяние и боль упорно являли мне родной дом. Яркие краски никак не вязались с тем, что предстало предо мной. В голове упрямо всплывали яркие видения.

Шесть аккуратных деревянных срубов с тонкими стебельками травы и цветов на земляных крышах. Над ними вьются дымки, пахнет печевом. Селище ничем не огорожено — а от кого хорониться-то в крепи лесов да с таким могучим заступником, как варяжский сокол? На лугу, что за крайней избой у излучины реки, пасутся несколько телят. Отрок-пастушок играет на самодельной свирели, прислонившись к тоненькой березке спиной. Под маленьким окошком играют стрыйчичи, складывают из маленьких палочек узор и звонко смеются. Сестренка, заслушавшись свирелью пастушка, опустила вышивание на колени. Рядом на маленькой лавке сидит дед и ловко орудует стамесочкой — вырезает диковинную фигурку на радость малышам. Мать подносит ему ковш с молоком...

Волчий вой вытолкнул меня из тех грез. Я быстро сморгнула вставшие стеной слезы. Все бытие, что было со мной еще на заре этого дня, полыхало...

— Постойте! — я едва смогла разобрать свой собственный голос, ставший надломленным и хриплым. Забыв всякую осторожность, я бросилась вниз через репище. Остановившись перед жаркими кострами, я не верила, в то, что это мое жилище, мой род полыхает, как одна большая домовина. И сердце мое не в силах был согреть этот яростный костер. Тело не слушалось, руки висели плетьми, а голова упала на грудь. Жар огня стихал вместе с солнцем. Ноги сами несли меня по родному печищу.

Я бродила по тлеющей земле, едва разбирая очертания дворов и обгоревшие тела убитых родичей. Воронье уже расселось по ближним деревьям, пронзительно каркая в пустоту. В груди то сжимался, то распирал ребра холодный ком. Слезы катились сами собой.

Вот что это было... И ведь не екнуло сердце, не позвало домой раньше... Да если бы и успела, что бы я сделала? Надежда позволила проглотить комок в горле — а может кто-то еще жив?

Воспрянув духом, я побежала к берегу реки. Волны еще не поглотили широкий след от деревянного киля на песке. Беда пришла из-за моря. Ведь свои не могли! Скорее всего это был полосатый парус...

Я много раз слышала сказания о дальних странах, из которых к нам приплывали голубоглазые и светловолосые воины. Они грабили и убивали, не жалея никого. А молодых красивых женщин и ребятишек полонили. Кого себе оставляли, кого продавали на торгу.

Я обошла кругом пепелище. Стало тихо. Я позвала негромко:

— Матушка! Сестренка! — но только вороны ответили мне.

Куда идти, кому мстить? Руки опустились... Теперь я одна в целом свете. И идти мне некуда. Вся моя жизнь и весь мой род — это пепелище.

Из жердей не сгоревшего загона для коз я связала широкий плот, поверх накидала соломы и веток, уложила на него обгоревшие тела и потащила к воде. Это были мужчины. Все мужчины нашего рода... Пронзенные стрелами горбатый дедушка и его старший брат, зарубленные четверо их сыновей и молодой внук со стрелой в глазнице. Младшая сноха — вторая жена старшего дядьки — с топором в одной руке и спеленутым младенцем в другой, со стрелой в груди. Не ведаю, как узнала их. Что-то было в этих черных безжизненных телах знакомое и родное. Они не сдались без боя, попытались защитить свой род. А я, непутевая, тем временем, предавалась мечтам о дальних странах, за море порывалась убежать. Теперь только лес мне и станет домом!

Я и не заметила как стало смеркаться. Небо затягивали черные дождевые тучи, они ползли с моря. Быть грозе, быть может уже последней. Я еще наплачусь и небо будет плакать со мной. Боль моя прольется с ливнем и ветер унесет ее в дальние северные страны. И пусть возница огненной колесницы накажет лихих людей!

Я бросила свою тяжелую ношу — как хватило-то сил дотащить до берега — и упала на песок ничком.

— Перун Сварожич, я не воин, но воины погубили мой род! Накажи врагов моих, да направь по следу их, дай узреть гибель их! — я рванула из-за сапога свой охотничий нож и полоснула им по ладони, кровь брызнула на песок. — Кровь за кровь!

Хлынул дождь. Шелест ветра и дождя, далекий гром и молнии притупили боль в сердце. Сам воинственный бог жалел меня, разгневанный лиходеями.

Я столкнула плот, зайдя по пояс в воду, толкнула его и ветер мне помог. Уплывали вслед за разбойниками мои родные. Не прилетел белый варяжский сокол, чтобы оборонить их, не заметил находников, шедших морем через его владения.

Я еще долго бродила кругами и звала мать, сестру и братьев, которых не нашла среди убитых. Никто мне так и не ответил. Я не знала что лучше для них — быть убитыми или все же полонеными морскими разбойниками.