Почему «запуск речи» - это не пинок, а процесс?
Я логопед. Учу говорить неговорящих детей. Есть такое словосочетание – «запуск речи». Оно представляется таким волшебным пинком. Подтолкнули неговоряшку, тыщ, и он заговорил. Предложениями. Но, когда тыщ происходит, чаще всего становится понятно, что задач перед ребенком еще вагон и много маленьких тележек. Особенно, если ребенок пришел «запускать речь», когда ему уже шесть лет.
Я прошу не поднимать вопрос «где же родители были всё это время», «сами виноваты». Потому что это не так и у меня таких родителей нет. Есть «нам врачи говорили, что все хорошо», «говорили, что он мальчик, а мальчики позже говорят и смотрели как на идиотов, когда мы показывали на проблемы», «мы ходили вот сюда, вот сюда и сюда – потратили время, толку нет». Сегодня с нами Пантелеймон (Диоген уже был, теперь очередь назвать для статьи кого-то так). Пантелеймон со мной полтора года. Пантелеймоном занимались. Да, не было речи. Но были другие навыки – например, развитое визуальное восприятие. Пантелеймон сортировал предметы по цветам и по формам, мог сопоставить одинаковые изображения (как в лото, положить карточку на такую же картинку), похожие изображения (если шар зеленый и шар красный, понимал, что оба – шары и складывал их вместе). Также Пантелеймон знал буквы (правда в варианте, от которого у специалистов нервная дрожь - ЭЛЬ вместо Л, к примеру). Было какое-то понимание существительных, не было проблем с произнесением. Не все он повторял четко, но вполне понятно. Не было активной речи – просьб, комментариев, вопросов. Была эхолалия – повторял то что слышит (если его спросить, хочет ли он конфеты, вместо ответа повторял вопрос, глядя непонимающими глазами на спрашивающего).
Есть такая вещь – структура дефекта. Это дилемма про курицу и яйцо. Что появилось раньше? Нарушение речи или нарушение интеллекта? То есть он не говорит, так как интеллект нарушен? Или интеллект изначально был в норме, но из-за отсутствия речи (например, из-за поражения речевых зон), задержался? Давайте собственно и посмотрим. Что мы пока видим? Сенсорную алалию (нарушение понимания речи), и легкую степень умственной отсталости.
Интересно, что речи нет, но развитие ребенка то идёт. И он, так или иначе, все равно приобретает определенные поведенческие черты, он ведь не в криокамере сидит и ждет, пока говорить научат. Пантелеймон, надо сказать, всегда очень прилично себя вёл, не бил никого, не кричал, не кусался. Учебное поведение опять же было сформировано – за столом сидит, задания делает. Но, если он не за столом, начинается. Желание что-то опрокинуть (перевернуть коробку с игрушками на пол), схватить и бросить предмет в потолок, пинать мяч ногой в кабинете и т.д.
Интересно, что ребенок понял следующую схему, не пинать, если я смотрю. Поэтому он пытался делать то, что нельзя, за моей спиной. Ну проблема же в том, что я не разрешаю, значит если я не вижу, значит запретить некому. Логично. Пришлось изъять мяч и в качестве реквизита выдавать ему воздушный шар, меньше разрушений.
Так вот, что сейчас? Пантелеймон говорит фразами, пусть они короткие, но для него важные.
Просьба пить: - буду пить, налей воды. Или может сказать, что хочет вкусное, назвать куда он хочет пойти, что хочет взять и т.д. Что же мешает Пантелеймону развернуться, мы ведь за полтора года подтянули его словарный запас, обогатили его, научились описывать картинки и отвечать на простые вопросы?
1. Ригидность мышления
Пантелеймон привык к определенным сочетаниям. Для него «Читать книгу», «Есть печенье», «Пить воду», это неделимые словосочетания. Что печенье можно раскрошить, выкинуть, уронить, испечь – это для него было неприятным открытием. Пантелеймон не хочет сосредотачиваться на подборе точных глаголов для описания действия. Вижу книгу? Значит читать. Вижу помидор? Значит буду есть. Зачем еще какие-то слова?
Сегодня было прекрасное. У меня на картинке собака порвала игрушку, плюшевого мишку. Я говорю об этом. Но Пантелеймон расслышивает не «мишку», а « книжку». А потом показывает на мишку и говорит: порвала книжку. Я пытаюсь ему сказать, что это мишка. Нет – это книжка. Хотя он же глазами видит медведя! Я тыкаю ему на другого медведя – это кто? Он естественно говорит, что медведь. Я возвращаю ему первую карточку – а это? Он смотрит и говорит: «книжка. Книжку читать». То есть слово «порвать» он уже забыл, и ничто его не смущает в том, что он называет порванного мишку словосочетанием «читать книжку».
2. Отсутствие моральной оценки происходящего
Часто дети знают, что хорошо, а что плохо. Например, я учила с другим мальчиком глагол «разбить». Он не мог привести примеры. Я показала на окно и спросила, к примеру, можно ли разбить окно? Он испуганно сказал – «не надо!». То есть моё «можно ли» он трактовал не как гипотетический мысленный эксперимент о природе разбиваемых вещей, а как нарушение правила – нельзя разбивать окна. Притом, что возраст у него был примерно как у Пантелеймона, и нарушение было связано также с пониманием речи (правда этот с трёх лет занимался). Пантелеймон же вопроса «можно или нельзя» вообще не понимает. Если Света не видит, можно. Если видит, то тоже можно, но она может в процессе отобрать игрушку и не будет интересного эффекта. У него есть определенные правила – он хорошо себя ведёт, на улице или в помещении он слушается. Но он слушается инструкций родителей. Самого понятия «хорошо или плохо» у него нет.
3. Внимание иногда выходит из чата
Мы учимся читать. У Пантелеймона есть к этому возможности. Мы уже научились сливать буквы в слоги, теперь читаем слова из двух прямых слогов (каша, кино, коза). Пантелеймон пытается делать выводы на основе первых букв. Например, прочитал Ко. И говорит – корова. Дальше смотреть не хочет. Один раз мы с ним читали слово Рука. Он вместо руки читает опять какую-то ерунду. Я показываю ему первую букву – говорю – это что? Он говорит – Р. Я – ну, и что это? Он: Р, Тигр. И сидит счастливый - ничто его смущает. Поэтому сначала, каждое занятие, мы с ним отдельно читаем лист со слогами (каждый раз новыми и случайными) и только потом начинаем снова читать слова. Иначе Р, значит Тигр.
4. Необходимость визуальной поддержки
Это про то, что по картинке рассказать легче, чем без картинки. Поэтому он мог выдать рассказ про условную осень на восемь предложений, потому что может показывать на предмет, описывать что видит, двигать палец, описывать другой предмет и т.д. Но также говорить спонтанно и без картинок он не может.
5. Снижена способность к обобщению
Например, он смотрит на картинку и рассказывает, что «Носорог качался на стуле, упал, и уронил вилку». На другой картинке «белка уронила виноград», но если показать ему незнакомую картинку, он слово «уронил» не вспомнит, в лучшем случае скажет – упало. Если это не книга. Любой дурак знает, что книга читать.
Все увидели связь? Он может говорить, ему хватает слов. Но его уровень мышления не даёт ему эти слова комбинировать. Связей между словами в его голове недостаточно, и он не умеет этими связями пользоваться. Речь для него стала инструментом для получения желаемого (печенье, вода, игрушки), но мотивации к ее развитию дальше, у него нет. Жизнь уже хороша, зачем что-то усложнять, если слов на получение печенья хватает? Это не значит, что мы все бросим и больше ничего не будем делать. Результаты уже хорошие, будем развивать мышление, а через него подтянется и речь.
p.s. для свидетелей нейросети – длинные тире у меня потому, что я, как приличная женщина, сначала пишу текст в ворде. Он сам заменяет. Попробуйте и вы. И да, у меня есть список. Списки или нейросеть, курица или яйцо, что было раньше?
