По ту сторону⁠⁠

Мне было девять лет, и я не умела плавать. Вернее, умела, но только в нарукавниках. А нарукавники — это для малышей.

Утром мы с мамой поругались. Мама отпустила меня на речку с Денисом, моим двоюродным братом. Ему четырнадцать, значит, он взрослый. Но сказала: только в нарукавниках и только у берега. Нарукавники были оранжевые, с утятами. Утята! Там должна была быть Лерка из соседнего дома, а ей одиннадцать.

Я кричала, что никто в девять лет не ходит с утятами. Мама стояла у плиты и говорила: «Соня, или с утятами, или дома». Спокойно так говорила, это хуже всего. Тогда я сказала то, что давно придумала и берегла на самый плохой случай:

— Ненавижу тебя. Лучше бы тебя вообще не было.

Мама чуть-чуть помолчала и засмеялась:

— Ну спасибо. Иди уже, горе моё. Панамку надень.

Нарукавники я сняла сразу за калиткой и спрятала в куст смородины. Думала, заберу на обратном пути.

* * *

Речка у нас не страшная. Малыши там ходят по колено, и дно видно. Но если пройти немного дальше, за корягу, начинается яма. Про неё все знают. Я тоже знала.

Я не собиралась за корягу. Честно. Там просто плыл Леркин мяч, и Лерка крикнула: «Сонька, достань!» Я пошла, а дно всё было и было, а потом его не стало.

Я думала, когда тонешь, кричишь и машешь руками, как в кино. Ничего такого. Кричать нельзя: ты хочешь вдохнуть, чтобы крикнуть, а вдыхаешь воду. Руки сами хлопают по воде, но не вверх, а вниз, будто хотят на неё опереться. Всё очень быстро и очень тихо.

Денис был метрах в десяти, на мостках. Снимал на телефон, как Колька прыгает «бомбочкой». Все смеялись и брызгались. Я видела их, пока голова ещё была над водой. Совсем близко. Они на меня не смотрели.

Потом вода стала зелёной. Солнце сверху было как круглая дырка в потолке, и оно качалось. Было холодно, а потом вдруг перестало. Было страшно, а потом тоже перестало. Как будто кто-то большой взял меня на руки, как раньше папа, когда я засыпала в машине и меня несли домой.

* * *

Потом я оказалась над речкой.

Сначала я даже обрадовалась: я летаю! Солнце, стрекозы, сверху видно весь берег — наш дом, магазин, поле. А потом я увидела внизу, у коряги, что-то светлое. Это была моя панамка.

Денис заметил её первым. Он прыгнул прямо с мостков, в шортах, с телефоном в кармане. Нырял раз, два, три. На третий раз вытащил меня. Ну, не меня. Ту девочку. Она была моя, но уже не я — как платье, которое из тебя выросло.

Приехал дяденька на мотоцикле и стал давить ей на грудь, считать и дуть в рот. Лерка стояла и ревела. Колька побежал к нам домой.

А потом по дороге бежала мама. Босиком, в фартуке, по гравию, а там острые камни. Я видела с неба, что у неё кровят ноги, а она не видит. И лицо у неё было такое, какого я никогда не видела. Даже когда бабушка умерла.

Я закричала: «Мама, я тут! Мама, я не там, я тут, наверху!»

Она не услышала.

Скорая ехала из района сорок минут. Я знаю, потому что всё время смотрела, как она едет по дороге между полями, маленькая, как игрушечная. Потом она приехала. А потом меня позвали.

* * *

Это был как спортзал у нас в школе, только огромный и светлый, и потолка не было. И пахло не мячами, а как в первый день летних каникул. Там было много людей, но я не боялась, хотя обычно боюсь, когда много взрослых.

Меня встретил дяденька. Он был похож на Анну Петровну, мою учительницу, и немножко на дедушку. Я не знаю, как можно быть похожим сразу на тётю и на дедушку, но он был.

— Здравствуй, Соня, — сказал он. — Надо взвесить.

Посередине стояли весы. Как в магазине у тёти Вали, только старые, с двумя тарелками.

Я сразу испугалась. Потому что я знала, что надо, чтобы хорошего было больше. А я ничего не сделала. Мне девять лет, я даже в лагере ни разу не была. Какие у меня дела? Я сказала:

— У меня ничего нет. Я не успела.

— Посмотрим, — сказал он.

* * *

Взвешивали не так, как я думала. Сначала было плохое, и я была не собой. Я была нашей кошкой Муськой, и меня тянули за хвост. Было больно и обидно, потому что я же её люблю, эту девочку, зачем она так. На правую тарелку упало что-то маленькое, как камушек.

Потом я была мамой. Мама открывает кошелёк, а там не хватает пятидесяти рублей. Это я взяла на наклейки. Мама не ругалась, она подумала, что сама потеряла, и расстроилась, потому что до зарплаты ещё неделя. Ещё камушек.

Потом ещё много всего. Враньё про зубы. Лерка, которой я сказала, что она толстая. Камушки, камушки. Правая тарелка опустилась, а левая была пустая. Я заплакала:

— Я же говорю, у меня ничего нет!

— Подожди, — сказал он.

И я стала девочкой Алиной. Она пришла к нам в класс в октябре, и с ней никто не дружил, потому что она заикалась. Я, Алина, сижу одна на перемене и считаю плитки на полу, чтобы не заплакать. Ко мне подходит девочка Соня и даёт наклейку с единорогом. Просто так, ничего не говорит, даёт и убегает.

Я, Алина, храню эту наклейку в пенале. Я на неё смотрю, когда страшно. Я до сих пор её храню.

На левую тарелку упало что-то большое и тёплое. Тарелка сразу опустилась, и камушки справа подпрыгнули.

— Это же просто наклейка! — сказала я.

— Для тебя, — сказал он.

А потом я стала дедушкой.

Бабушка умерла, и дедушка сидит на кухне у окна. Он не ест. Он не хочет утром просыпаться. Он думает, что ему больше незачем, и это не страшная мысль, а спокойная, как будто он уже собрал чемодан. А потом в кухню заходит маленькая Соня, ей шесть, и говорит: «Деда, научи меня ловить рыбу. Только завтра, рано-рано».

И дедушке, то есть мне, приходится вставать рано-рано. Потом копать червей. Потом объяснять про поплавок. Потом снова завтра. Он прожил ещё три года. Он мне этого никогда не говорил, но из-за меня.

Левая тарелка опустилась так низко, что стукнула об пол.

Я не знала. Я правда не знала. Я просто хотела рыбу.

* * *

— Ещё одно, — сказал дяденька.

И я поняла, что сейчас будет. Я поняла раньше, чем увидела.

Я была мамой у плиты. Девочка кричит: «Ненавижу тебя, лучше бы тебя вообще не было». И маме, то есть мне, совсем чуть-чуть больно, как будто оцарапалась о гвоздь. Смешно даже. Перебесится. Девять лет, все так говорят.

Совсем маленький камушек. Я даже выдохнула.

А потом всё стало по-другому.

Я была мамой сейчас. Она сидит на моей кровати, держит нарукавники с утятами (их нашли в смородине) и повторяет: «Лучше бы тебя не было». Только это не я ей говорю. Это она говорит сама себе. Она думает, что это было последнее, что я про неё думала. Думает, что я правда так думала. Думает, что лучше бы её не было, а я была. И это у неё внутри не как гвоздь, а как будто проглотила целый гвоздь, и он там крутится.

Камушек на правой тарелке стал расти. Он рос и рос, стал как булыжник, как кирпич, и левая тарелка — с Алиной и с дедушкой — медленно пошла вверх.

— Нет! — закричала я. — Я же не хотела! Это не считается! Я же не знала, что утону!

— Весы это знают, — сказал он тихо. — Поэтому сначала камушек был маленький. Они взвешивают не слова. Они взвешивают то, что из них выросло.

— А утонула я? Это тоже туда? Я же сняла нарукавники. Я пошла за корягу.

Он покачал головой.

— Это не дело, Соня. Это беда. Беду не взвешивают.

— А можно исправить? Про маму?

— Сделанное исправить нельзя. Но можно положить рядом ещё одно. Если успеешь до рассвета.

* * *

Я пошла домой. Была ночь. Дом был полный людей, и все сидели на кухне, а свет горел везде.

Денис сидел на крыльце. Он не спал. Он смотрел в телефон, где было видео, как Колька прыгает «бомбочкой». А в углу кадра, маленькая, была я. Я там ещё махала руками. Он это видел и перематывал, видел и перематывал.

— Денис, я на тебя не обиделась, — сказала я. — Денис!

Он не услышал. Он не спал, а к тем, кто не спит, не достучаться. Это я там поняла.

Мама уснула под утро на моей кровати, с утятами в руках. И я пришла к ней во сон.

Во сне была речка, солнце и стрекозы. Мама стояла на берегу в фартуке и искала меня глазами, как всегда, когда я ухожу далеко. А я вышла из воды — сама, по дну — в оранжевых нарукавниках. Я их надела нарочно. Пусть утята, пусть кто угодно видит.

Мама меня увидела и не могла сдвинуться. Я подошла и обняла её, крепко, как обнимаю, когда она приходит с работы. И сказала то, что говорила каждый вечер перед сном, почти три тысячи раз, я посчитала:

— Мам, я тебя люблю до луны и обратно. А утром я просто злилась.

Мама заплакала и засмеялась одновременно. Во сне так можно.

Утром она проснулась, посмотрела на нарукавники и сказала тёте Гале на кухне:

— Мне Соня приснилась. В утятах. Сама надела, представляешь?

И первый раз за эти два дня что-то съела.

* * *

Я не стала смотреть, куда качнулись весы. Дяденька сказал, что можно не смотреть, дети почти никогда не смотрят.

А у дверей, куда все уходили, меня ждал дедушка. В своей старой кепке, с двумя удочками. Он совсем не удивился, будто мы договорились.

— Ну что, внучка, — сказал он. — Пошли. Тут речка есть.

Я испугалась и спряталась за него. Он засмеялся и взял меня за руку.

— Тут можно. Тут я с тобой.