Пляж⁠⁠

1.

Где-то звенят бубенцы. Прохрустели шаги загулявшего соседа Витьки. Через пять дворов коротко взлаял Пегас. Старый дом шелестит и вздыхает, готовясь к ночи. К привычному запаху книг примешивается густой аромат свежего хлеба. Завтра рано вставать, дед обещал взять с собой в лес, ёлку искать.

Проснувшись, я не сразу выплываю на поверхность реальности. Потом долго смотрю на крупные и до невозможности близкие звёзды. Шум волн понемногу смывает сон о доме.

У меня нет дома. Зимой я ночую здесь, на пляже. Летом кочую от городка к городку по всему побережью. Дома у меня нет, но мне нравится думать, что мой дом — вся Земля.

2.

Воды залива послушно отражали километрового Санту и его оленей, занявших половину небосвода. Звёзды, сыпью проступая сквозь проекцию, придавали Санте вид больного ветрянкой. Автоматы на набережной выдавали какофонию из смешанных рождественских гимнов. Мы с Мышью сидели рядышком на песке, запивая пиццу энергетиком из одной банки.

— Грустишь. Опять грустишь. Вспоминаешь свою Москву? — Мышь вопросительно обернулась ко мне. — Может, расскажешь?

Не получив ответа, пожала плечами и закурила.

Эх, девочка, что я могу тебе рассказать? Истории, они разные. Некоторые должны быть рассказаны. Другие ждут своего часа, а до поры молча лежат на дне сундука. А есть такие, которые можно и рассказать, но в них все равно никто не поверит. И зная об этом, истории не спешат появиться на свет. Мои истории из таких. Истории о ночных проспектах, грязных переулках, скоростных трассах, узких горных тропах и сотнях миль бездорожья. О Москве. О мире вне Москвы. Когда-нибудь мне придется рассказать, но не сейчас, не в рождество, не на этом пляже.

— Побегу, у меня смена через полчаса. —Сказала Мышь, потрепав меня по затылку, махнула смешным блондинистым хвостиком и убежала.

Скоро полночь. Дурацкого Санту, наконец, отключат. Можно будет удобнее устроиться на песке и заснуть. Если очень повезёт, мне присниться снег.

3.

Прищурившись, я рассматриваю пепельную даль. Пытаюсь разглядеть черту, где скучное декабрьское небо утонет в столь же унылом море. Пенные гребешки мелких волн служат единственным ориентиром, отличием низа от верха. Хотя, и весьма условным.

Старик улыбается в усы и только и успевает закидывать удочку. Клюет. У Старика всегда клюет. Я сижу подле него на краю пирса. Близится полдень, и Старик начинает собираться. Так проходит каждый день. С девяти до двенадцати мы рыбачим. Вернее, рыбачит Старик, а я составляю ему компанию. Мы дружим. Дружба не требует разговоров.

— Двенадцать! Смотри, сегодня аж двенадцать штук! — Радуется Старик. — Возьмешь парочку? — он спрашивает просто так, ему прекрасно известно, что я не люблю рыбу.

Сворачивает снасти, складывает стульчик, упаковывает все это в свой рюкзак. Движения Старика неторопливы и выверены, а глаза светло-голубые как небо. Не здесь. Здесь небо синее. Или ватно-серое, как сегодня. Покончив с рюкзаком, Старик раскладывает рыбок в прозрачные пакеты.

— Это Анне. Той, что торгует зеленью на набережной. Ты же знаешь, что у нее три девчонки? Рыбачить некому, а побаловаться рыбкой каждому охота. — Старик улыбается. — Этот пакет для Мыши. У них ртов много, лишним не будет. Последний — моему соседу, Георгию. Обезножил совсем. А раньше рыбачили с ним. На катере ходили. Совсем старый стал… — Вздыхает, вспомнив, вероятно, что и сам не молодеет. Тут же смеётся: — Сам я рыбку не ем. Аллергия, мать ее растак! Спросишь, зачем я тогда таскаюсь сюда каждый божий день? Не знаешь, а?

Провожаю старика до конца пляжа, слушая его ворчание:

— Немота у тебя? Ты же слышишь. А молчишь. Сколько живёшь здесь, а голоса твоего никто не слышал. И не уходишь. Не идёшь ни к кому. Я тебя понимаю, но в одиночку-то как? Никто не должен быть один… — голос Старика становиться хриплым. Он прячет взгляд и я понимаю, о чем он сейчас думает.

Мы прощаемся. Старик уходит, чтобы вернуться завтра. Я иду по самой кромке воды к своему лежаку у подножия утеса.

Полдень. Тепло. Прибрежные пальмы увешаны рождественскими гирляндами, которые никто не додумался отключить после рассвета. Я ни о чем не думаю, ничего не вспоминаю, ничего не планирую. Это и есть моя цель и мой смысл — не думать ни о чем.

4.

Покупателей на зелень с утра мало. Ставлю картонку, мол у меня перерыв. Захожу к Али погреть обед в микроволновке и спускаюсь на пляж. Небо высокое, тонкое, только что не звенит. Зимой в ясные дни такое случается. Солнечно, но море недоброе, морщит его нехорошая мелкая рябь. Старик подходил поздороваться часа полтора тому, значит этот на своем месте, под утесом. Больше-то ему быть негде.

Ботинки вязнут в песке. Что хорошего в этих пляжах? Меня сюда с детства никаким сокровищем не заманишь. А едут ведь. Со всей Земли едут на этот пляж! Зимой, конечно, меньше. Летом — так истинный конец света! Но и торговля летом хорошая. Иной день до обеда весь товар отдашь.

Не ошиблась. Вытянулся на лежаке, спит. Тормошу. Вставай, говорю, бездельник. Ни стыда, ни совести, ни дел, как у других. Знай, спи посапывай. Вставай, не трать мое время, сукин сын. Открывает глаза. И такая в них горечь, что мне сердце как ковшиком кипятка окатывает. Вида я, конечно, не подаю. Вот ещё.

Достаю стеклянный контейнер с веселой розовой крышкой — Сандра собирала — открываю, пихаю ему. Разворачиваю салфетку, расправляю. Обедать надо с красивого. Поэтому и не терплю весь этот фаст-фуд. Быстрая еда — бестолковая еда, считаю. Присаживаюсь подле, смотрю, как ест.

Не стыдно тебе, говорю. Праздники люди в доме встречают. С семьёй. Почему к нам не идёшь, брезгуешь? Девочки мои переживают. Каждый вечер только и разговоры о том, как ты тут один. Молчит, упёрся взглядом в горизонт, на меня не смотрит.

Что тебе не так, продолжаю. У меня комната свободна. Для тебя готова. Двери нараспашку — приходи, уходи, как твоей глупой голове вздумается. Отоспишься на простынях. Кушать нормально будешь. Да, что я тут перед тобой распинаюсь!

Знаю, не пойдет. А я бы? Я бы пошла? Но и не звать не могу. Обязана я ему всем. Как есть всем. Жизнью Сандры и своей. Да и двух других девочек, пропали бы они без меня.

Не пойдешь, значит? У, характер вредный, колючий. Чужой. Сразу видно чужой, с севера, холодный. Сложные они, эти чужаки. Не наши. Не у теплого моря под горячим солнцем выношены.

Собираю посуду. Не смотрит на меня, пялится в пустоту над пляшушей мелким бесом водой. И хорошо, что не смотрит. Сглатываю комок, поднявшийся к горлу, ищу суровость для голоса. Нахожу. Не провожай, бросаю. Доктор сказал тебе покой нужен, чтобы ребра срослись. Ухожу вверх по тропинке.

Ботинки вязнут в песке…

5.

Белая пелена крадет у мира все — краски, звуки, расстояния, объем. Остается лишь снег. Он медленно, даже не падает, нет, снисходит на землю крупными хлопьями. Задрав голову, я ловлю эти хлопья языком. Это мой любимый сон. Иногда проходят недели ожидания, пока он присниться мне вновь. И во мне нет готовности вот так взять и проснуться на пляже. Но звук повторяется, вторгаясь в мое зимнее подмосковное царство, и это уже не невнятный писк, а вполне определенный плач ребенка. Девочки. Даю последней снежинке растаять на языке и открываю глаза.

Просыпаюсь. Полнолуние не рассеивает угольной черноты у подножия утеса. Поэтому он и тащит девочку сюда. Я ничего не вижу, но как-то сразу умудряюсь все понять. Огромная тень, склонившись над фигуркой, удерживая ту за волосы, подбирается к тонкой шейке, чтобы задавить крик. Девочка бьётся. Я не вижу ссадин и порванной куртки, но именно они заставляют меня рвануться. Нужно звать на помощь, меня услышат. Рядом на набережной свет, смех и голоса местной компании подростков. Я пытаюсь выдавить из себя хоть один звук, но голосовые связки перехватывает невидимая удавка. Ничего. Даже хрипа. Я прыгаю, повисаю на руке, добравшейся до горла девчонки. Не сразу, но тень стряхивает меня и бьёт ногой в живот. Хрустят ребра. Я отлетаю на несколько метров, удаляюсь о лежак. Не могу вздохнуть, а потом вместо воздуха раскалённое нечто, заполняет лёгкие. Потерять сознание мешает голос бабушки: «Бестолочь. Ни проку, ни убытку». Встаю. Понимая, что второго раза не будет, собираюсь и вкладываю все силы. Мразь. Бью всем телом, разбиваюсь о грудь тени. Вреда ему это не приносит, но отвлекает от девочки. Чувствую удар. Опять ребрами. Луна надвигается на меня, потом ее закрывает тень. Всё.

Не всё. Усмехаюсь в лицо темноте: девчонка, не будь дурой, стрелой пересекает пляж. Успела. Это Сандра, дочь Анны, торговки зеленью. Следущего удара я уже не чувствую.

Просыпаюсь. Неестественно-белый свет намекает на байки про тоннели и небеса, но острый запах спирта возвращает с того света на этот. Подбородок упирается в маску, в вену входит игла. Вкус меди во рту сменяют пары эфира.

Просыпаюсь. По кафельным стенам расплескался то ли закат, то ли рассвет. Боли я не чувствую, но и тело не торопиться откликаться на посылаемые импульсы. Силуэт в белом костюме заслоняет окно.

Просыпаюсь. Влажная губка касается моего носа и лба. Болит все. Как, оказывается, этого всего у меня много.

Просыпаюсь. Женщина с резким голосом. Мужчина с усталым. Женщина предлагает деньги. Мужчина возражает. Женщина настаивает. Мужчина возмущается. Устало и тихо. Окончательно. Женщина понимает, что денег он не возьмёт. Щелкает замок сумочки.

Просыпаюсь. Пытаюсь остановить эти навязчивые руки, наматывающие на мою грудную клетку бесчисленные слои ткани. Мои слабые попытки проваливаются. Следом я проваливаюсь в сон, погребённый под эверестами разматывающейся надо мной материи.

Просыпаюсь. Меня несут. Угол глаза цепляется за одинокое кудрявое облачко. «Бедная, одинокая, блудная овечка», — думаю я.

Просыпаюсь. Беленые известью стены, резная верхушка пальмы скребётся в окно. Где-то далеко внизу шумит море. Ветрено. Мне непривычно видеть ветер и не чувствовать его на губах

Просыпаюсь. В этот раз голова почти ясная. В кресле женщина. Это Анна. Разве она не должна быть на набережной у своего прилавка? Заметив, что я не сплю, Анна уходит и скоро возвращается с чашкой. Острый мясной запах. В чашке хаш. Анна приподнимает мою голову и медленно поит меня.

— Хватит, — решает она и отставляет чашку, — Сразу много нельзя. Болит? — кивает на мою грудь.

Я отпускаю взгляд и вижу бинты. Анна отходит к окну, облокачивается на подоконник. Молчит.

— Не знаю, как сказать, — наконец говорит она. — Я не знаю слов, которые подошли бы сейчас. Как умею. В нашем городе нет человека, который не был бы рад видеть тебя своим гостем. Так было, ты знаешь. И так будет. Но здесь… — Анна медлит, — Здесь, в этом доме ты больше не гость. Это твой дом. Так же, как мой или девочек. Ты слышишь?

Чувствую, как тяжело у нее выходят слова. Чтобы не смущать, не смотрю, разглядываю стены.

Анна подходит ближе. Падает на колени рядом с диванчиком, на которым я лежу. Прячет лицо в руках. Я слышу, ее шепот и всхлипы.

— Я молюсь, я все время молюсь… тебя же нам бог послал… он же трёх девочек в Батуми… в Зугдиди одну… совсем малышка ещё… замучил, кто знает, сколько она терпела… может, ещё где, пока не нашли… А ты остановил! Сандру, мою Сандру! — Анна плачет уже в голос, и я впервые смотрю на ее лицо. — Ты только живи. Только живи!..

Просыпаюсь, засыпаю, просыпаюсь вновь. Каждый раз в кресле кто-то есть. Иногда не просыпаясь, сквозь сон чувствую руки: горячие — Анна — узкие и прохладные — Сандра — маленькие и совсем крошечные — младших девочек. Руки протирают меня влажным полотенцем, подносят чашки с водой и бульоном, ласково гладят по голове.

Просыпаюсь. Пытаюсь встать и падаю. Каждый раз. Пока у меня не получается сделать несколько шагов подряд. Тогда я выхожу из дома и волокусь через маленький садик. Мимо розовых кустов, виноградника и колодца. Мимо живой изгороди и поворота на горную дорогу. Мимо лавок, рынка, парка и школы. Никто меня не удерживает и не останавливает. Никто не попадается на моем пути. Или я просто никого не замечаю, уговаривая боль в груди немного потерпеть.

Я иду на пляж. Я должен. Простите меня.