Пересвет глава шестая⁠⁠

Послы, схватив сабли, и крикнув с собой слуг, помчались резать уруса, пусть будет другим наука, как беглых рабов укрывать. Да и потешится можно всласть, крови пустить врагу, что может быть веселее!

— Я руку ему отрублю! — ухмыльнулся Шахрух. Касим даже не глянул на него, он знал, что сам отрубит урусу обе руки.

Вбежав на пригорок, татары закрутились на месте, врага не было.

— Куда он пошёл? — припрыгнул к мужичонке в рваном полушубке Шахрух; тот, едва поднявшись, снова упал на землю и выставил перед собой ладони.

— Спрашивал, где князь живёт, — быстро ответил он.

Рыжий татарин, осторожный и внимательный, уточнил, как был одет тот, кто искал дорогу в Кремль.

— Да, это он, — кивнул рыжий. И они побежали в сторону нижегородского кремля.

А Светлов в это время торопился к Волге, он как раз обошёл кривую сарайку без крыши, а татары пробежали у неё с другой стороны.

Нарвав по дороге жухлой травы, Светлов намочил её в реке и начал оттирать берцы. Склонившись как можно ниже, он принюхался, вроде не пахнет, ладно, надо бежать, а то уж неудобно, опаздывать не стоит. Первый раз в Кремль то позвали.

— Стой, боярин! — вдруг раздался чей-то голос. Светлов покрутил головой, оп-па, это же Агашимола! Тот вышел из шатра, и сейчас, глядел оскалившись, на врага.

— Потом поговорим, дружище, — крикнул ему Светлов. — Извини, в Кремле ждут. Сам понимаешь, князь пригласил на пряники.

— Не бойся меня! — презрительно сплюнул Агашимола. — Только трус убегает от врага.

Светлов остановился.

— Достал ты меня, гражданин посол, — он быстро подошёл к нему. Хотя после войны прошло шесть лет, усвоенные там привычки остались. Одна из них — врага не жалеть, врага добивать всегда. Делаем поправку на то, что он посол и ...

Агашимола, получив чёткий концентрированный удар основанием ладони в грудь, влетел обратно в шатёр. Упав на повреждённую руку, от приступа острой боли потерял сознание и застыл, скрючившись, на ковре.

— Всё-таки я попаданец, — думал Светлов, взбираясь в гору до Кремля. — Бац-бац, всё круто, со всеми разбираюсь. Прямо балдею от себя. И настроение поднялось заодно.

Неподалёку послышались вопли и крики, он приостановился и глянул, что там. Толпа народу, ермолки, татарские колпаки, палки мелькают. Драка какая то. Некогда смотреть что там, надо обойти стороной. И Светлов оббежал стычку за избами и наконец-то выскочил к стенам нижегородской цитадели.

Некомат, бывший купец, ждал разбойников возле устья небольшой речки. Те пришли к вечеру, запалили костры, отаборились.

— Что узнал? — спросил Рыдай Некомата. Старый приятель только сплюнул.

— Братец твой с женой собираются в Москву, вот-вот поедут, — сказал он. — Может, и сегодня уже поезд собрали.

Рыдай закусил нижнюю губу. Одно дело прийти домой к брату, даже если за твою голову награда от московского князя, и совсем другое повстречать его в лесу. Лесной разговор от городского сильно разнится.

— Придётся в Москву за ним идти, да перехватить где-нибудь, у Владимира, что ли? — оскалил зубы Рыдай. — Да и золотой пояс-то с ним, или нет?!

— Не знаю, — пожал плечами Некомат. — Но без него нам в Твери делать нечего. До зимы надо добыть его или убираться в Астрахань. Шайку тогда распускать придётся, денег-то для них нет.

Разбойники громко болтали, сожрав кулеш, ругались, кто-то чистил сабли, кто осматривал луки, стрелы, короткие копья. С Волги тянуло холодом. Некомат углядел Вадика, тот жался у огня и курил.

— Это кто? — спросил бывший купец. — Вон, курит ртом.

— Прибился по дороге, думал, соглядатай, оказался лекарем, дураковатый слегка, — махнул рукой Рыдай. — Что в Нижнем делается? Расскажи.

Некомат хмыкнул. Послы от Токтамыша идут в Царьград, хотят с императором против генуэзцев договор обсудить. Те греков уже за силу не считают, с венецианцами моря делят и хотят по Волге выйти на Немецкое море, всю торговлю себе взять, новгородцев с Ганзой подвинуть. Токтамыша они не признают, с Мамаем дружат, тот им обещал разрешить беспошлинно продавать везде во всей Орде. По Дону послам спокойно не пройти, генуэзцы дорогу держат там, ждут оказии, с кем бы проскочить. По степи верхом не идут послы, долго, потому на лодьях плывут. Купцов много в Нижнем Новгороде, торопятся до льда уйти в Царьград, или в Астрахань, или в Новгород, или в Крым. Князь в раздумьях, то ли за Токтамыша встать, то ли за Мамая. С рязанским князем Олегом хочет советоваться. Тот хитрый лис. Литовцы в Нижнем ошиваются, зачем, непонятно, дикий народ, их полсотни верховых пришли месяц назад, пьют да гуляют. Вроде бежали от Ягайлы. Князь уже троих выпорол за бесчинства.

— Хорошо, — Рыдай встал, отряхнул штаны. — Пойдём, друг, поедим разбойного варева. Завтра на московскую дорогу пойдём, брата моего ждать.

Стукнула за спиной дверь, это слуга вышел из горницы. Светлов, чуть нахмурясь, огляделся. У окна за столом сидели владыка Гендальф, пардон, Дионисий, и мужик в шитом золотом кафтане, или как такая одежда называется. Пусть кафтаном будет. Справа, тоже у окна, сидят ещё двое, склонились над столиком, фигурки какие-то двигают. Шахматисты, видать.

— Добрый вечер, — культурно поздоровался Светлов. — Кто тут князь? Говорят, просил меня зайти.

Шахматисты подняли головы, глянули на него сурово, мужик в кафтане захохотал, как пьяный конь, Дионисий даже отпрянул и перекрестился от испуга.

— Иди сюда, боярин, — сказал мужик, отсмеявшись. — Ко мне тебя звали.

Он подошёл к Светлову, оглядел, повернулся к Дионисию и кивнул. Владыка хмыкнул.

— Микула! — позвал князь, один из шахматистов поднялся, быстрый, лёгкий, подошёл.

— Тащи шлем, посмотрим боярина, — велел князь.

Светлов глянул на Дионисия, на князя; те молчали. Второй шахматист, невысокий крепыш, как будто литый из чугуна, исподлобья смотрел на Светлова.

Шлем оказался размером с небольшое ведро, только сверху круглый. Князь велел надеть его. Пожав плечами, Светлов снял свою камуфляжную кепку и надел.

И сразу же дала знать о себе давняя, полученная на войне, контузия. Обычно она не проявлялась, только иногда, при смене погоды, жутко болела голова. А тут в ушах загудело, аж с подсвистом. Наморщившись, Светлов снял шлем и помотал головой.

— В ушах шумит? — спросил князь, глядя в глаза.

— Ага, невозможно, — кивнул Светлов. — Видно, от железа гул идёт.

Князь засмеялся, махнул рукой Микуле, тот забрал шлем.

— Понятно всё с этим боярином, — князь уселся рядом с Дионисием. — Ошеломлённый он. Получил когда-то крепко по башке. Способ проверенный: кого крепко ошеломят, тот шлемы железные на голове носить не может, в ушах гудёж идёт. Вот и не помнит почти ничего. Будешь такого брать? А то я к себе его возьму.

Он вдруг засмеялся.

— Агашимоле руку попортил! — вытирая слёзы, сказал князь. — Самому отчаянному казаку Токтамыша. А если бы тот послом не был, так и закопали бы уже татарина.

Дионисий посмотрел на Светлова и рукой поманил к себе.

— Пойдёшь ко мне в бояры? — глухо спросил он.

Пару секунд помешкав, Светлов кивнул. Он хотел спросить про соцпакет, отпуск чтоб летом, сверхурочные, но владыка будто мысли прочёл.

— Не обижу, вон, спросишь потом у Никиты, что и как, — Дионисий кивнул в сторону чугунного крепыша. Тот даже не моргнул.

— Повторяй за мной, — владыка кхекнул и выпрямил спину. — Клянусь служить верно, слушаться меня и того, на кого укажу.

— А от тех клятв, что раньше были на тебе, я освобождаю, — сказал князь. — Всё. Сейчас ты боярин владыки Дионисия.

— Иди, — владыка махнул рукой. — Ждите меня в монастыре с Никитой.

Крепыш встал, поправил саблю за поясом, кивнул Дионисию, князю, надел меховую шапку и пару раз махнул ладонью Светлову, дескать, пошли.

— На самом деле простоватый какой-то, — ухмыльнулся князь, глядя им вслед. — Но крепкий парень и держит себя гордо. Уходил, так и не поклонился даже.

— Научится, — дёрнул уголком рта Дионисий. — Давай-ка о делах наших говорить. Надо мне в Царьград быстрее попасть, пока Митяй там трётся. Утвердит его патриарх митрополитом всея Руси, ох, и тяжко нам будет от зятя твоего, московского князя Дмитрия. Ты бы отослал сейчас отсюда Микулу. Они же свояки с Дмитрием, на сёстрах женаты, дочках твоих. Всё ему легче будет, когда тот его допрашивать начнёт. А что знает, пусть говорит.

Князь кивнул и повернувшись к Микуле, велел тому выйти.

— А сейчас давай думать, как нам дальше быть, — негромко сказал Дионисий. — Дела-то на Москве печальные, вовсе даже печальные.

Война за Москву

Великий князь литовский Ольгерд хитёр, жесток и силён. Отрезал от Северной Руси Киев и Волынь, Смоленск себе забрал и на Москву зарится. Жена его, дочь великого князя тверского, обиду на Москву забыть не может и мужа науськивает. Ольгерд же возомнил себя воистину непобедимым, когда в клочья разнёс татарское войско на Синих Водах; бежали тогда, теряя шаровары, бесстрашные мурзы и пара десятков уцелевших бойцов. К Чёрному морю вышла Литва, земель и народу у язычника Ольгерда стало не меньше, чем у королей христианской Европы.

Но Москва не давалась покорителю степных народов. Трижды ходил яростными походами Ольгерд на упрямый город князя Дмитрия, пока, наконец, не разгромило московское войско в страшном бою и отчаянных литвинов и гордых тверичей.

Тогда Ольгерд решил покорить Дмитрия не силой, но умом. Москвой правил митрополит Алексий, а князь делал то, что владыка велит. И хотя был Алексий митрополит всея Руси, но из-за московских дел ни в Смоленске, ни в Киеве, ни в литовских городах, где христиане, не бывал.

Написал Ольгерд письмо патриарху в Царьград, дескать, ветшает и рушится вера православная без окормления владыки. Да и стар, дескать, уже Алексий, надо ему замену подыскать, молодого да церковным делам приверженного. Чтобы не как московский владыка, не только о княжеских заботах думал, но и о пастве не забывал. Приложил и переписку свою с Алексием, где просил того вернуться в Киев, мать городов русских и оттуда русскими христианами править. Алексий же отказался.

Послал Ольгерд в Царьград епископа Киприана, денег дал ему немало: патриархи с давних пор русское золото принимают с большой охотой. В Царьграде долго думали. При живом митрополите всея Руси ещё одного ставить? Неслыханное дело, да и на будущее опасное — смуту так посеять можно на долгие годы.

Опять же Москва деньги исправно шлёт на всякие патриаршьи нужды. Прямо закручинились в Царьграде. И Ольгерду отказывать не стоит, воистину великий князь, может и обидеться, и к папистам переметнуться, хотя и сам язычник, но в Литве уж крепко вера православная стоит.

Но византийская хитрость всё превозмогла. Патриарх рукоположил Киприана митрополитом Киевским, Литовским и Русским. И так решили на соборе, что как Алексий умрёт, Киприан вместо него на Москве станет. В Киеве, где сотня домов осталась, делать то нечего.

Скончался Алексий и Киприан тут же в Москву ринулся. Но князь Дмитрий уже знал, кого митрополитом хочет и это был не Киприан. Оскорбившись, что тот без его ведома в Москву приехал, приказал ограбить всех, кто с ним приехал и вышвырнуть за пределы московские. Скандал был громкий. Киприан обиделся, но Дмитрию его слёзы, как вода. Да и Ольгерда уже нет, а его щенка — Ягайлы, никто особо ещё не боялся.

Направил князь московский в Царьград своего друга Митяя, дал свиту, денег немало — митрополитом чтоб его назначили. Но попы против того были. Привыкли они на Москве при Алексии править, и надоели своими советами князю Дмитрию Ивановичу хуже комаров занудных. Вот епископ Суздальский и Нижегородский Дионисий и сговорился с игуменом Радонежским Сергием и епископом коломенским Герасимом, чтоб отпор дать князю с его хотелками. А когда те не рискнули противиться, сам повинился для вида. А через месяц после отправки Митяя сам, ночью, сбежал из Москвы, где его князь Дмитрий под домашним арестом держал, и через Ярославль добрался в Нижний Новгород.

— Митяя из Царьграда выпускать не надо, — сказал Дионисий князю нижегородскому Дмитрию, когда они остались одни. — Если он митрополитом вернётся на Москву, вовсе на зятя твоего влиять никак не сможем. Оперится он, силу почует.

— Осторожно надо всё делать, — хмыкнул князь. — Больно много на Москве нынче завязано. И торговля вся из Чёрного моря с Немецким морем через неё да Новгород идёт. Тут и Генуя, и Венеция, и греки, и Мамай, и Токтамыш, и Арапша-царевич, что возле Сарая кочует — опасный он боец, ох опасный. Да и Литву забывать не стоит. Ты-то что надумал? Зачем с Москвы сбежал?

— Я сам решил митрополитом быть, — Дионисий побарабанил пальцами по столу. — И тебе интерес от того будет.

Князь прищурился, но промолчал.

— Я с татарами в Царьград пойду, с посольством Токтамыша, — владыка глубоко вздохнул. — Тем самым дам понять, что русская епархия против Мамая и Генуи. Император с патриархом только рады тому будут. От генуэзцев уже стонут они. Те под их окнами плавают, да голые зады им кажут, никого уже не боятся.

Резко выдохнув, князь поднялся и заложив руки за спину, принялся прохаживаться по горнице. Он много лет оставался в стороне от всех свар, что кипели меж Москвой, Тверью, Литвой, Ордой, Царьградом и купеческими союзами. Судьба Византии его не интересовала, далеко греки. А вот чью сторону взять — Токтамыша или Мамая с Арапшей-царевичем, надо уже решать. И промахнуться нельзя, спалят суровые татары Нижний Новгород, если поставит не на того. И купцы, купцы, что по Волге сотнями ходят с товаром — нельзя их отпугивать отсюда. Генуэзцы это будут, новгородцы или с Ганзы кто, он всем рад, деньга от них немалая идёт.

— Ну, станешь ты митрополитом на Руси, мне какая радость от того? — князь уселся на скамью. — Говори, что надумал.

— Я здесь останусь, — склонился к нему Дионисий. — Буду кафедру митрополита в Нижнем Новгороде держать. Отсюда и власть над всей Русью пойдёт, и ты князь, великим станешь. Чую я, что конец Мамаю приходит, Токтамыша надо держаться. А сгинет Мамай, генуэзцы присмиреют. Пусть там, в Царьграде, что хотят, то и делают, здесь они нос задирать не станут. Пусть торгуют.

— А зять мой, князь московский Дмитрий? — спросил тихонько князь. — С ним что?

Поморщился Дионисий, повёл плечами, затекли они, долго уже сидит владыка с князем.

— Ему деваться некуда, — сказал он, почесав шею под бородой. — Токтамыш всяко на следующий год на Мамая двинет. Дмитрию и так, и так воевать придётся. Хоть за одного, хоть за другого. Ты в стороне отсидишься. Дмитрий ослабнет после войны, митрополит сюда приедет, что князю московскому делать? Только на поклон к тебе, к тестю родному идти. Дочка твоя, жена Дмитрия, очень он её любит, прямо глаз не сводит, и детей своих тоже. Согласится, ничего не сделает, согласится, чтобы митрополит в Нижнем Новгороде был. Я с послами Токтамыша уже переговорил, завтра с утра пойдём вниз, к Царьграду. Со мной Никита-боярин, да пара слуг. Больше никого не возьму. Ты же, князь, пока ни с кем не ссорься.

— Подожди, — князь скрестил руки на груди. — Киприан-то ведь уже митрополит? А патриарх Митяя обязательно митрополитом поставит, если тот раньше тебя приедет. Это получится, что на Руси уже двое владык будет. И ты ещё — третий! Вы так епископов, да и притч в сомнение введёте. Кто из вас истинный митрополит? Кому вера?

— Киприан значится митрополитом Киевским, Малыя Руси и Литовским, — засопел Дионисий. — Он вроде и на Руси всей, но и нет его. А Митяя не пущу доехать до Москвы. Татар подговорю, скажу, что он сторону Мамая держит.

— А сам то как патриарха уговоришь? — спросил князь. — У него, поди ка, голова кругом от ваших делов. Или злата да мехов ему много повезёшь?

Дионисий замотал головой.

— Ничего не повезу, нету у меня ничего, — сказал он. — Условие поставлю, что после меня он Киприана одного назначит, так воля патриаршья сбудется. И самое главное...

Владыка поднялся, прошёлся по горнице, поглядывая на князя: сказать, не сказать ему весть тайную. Решился.
— Ересь пошла по Руси, — шепнул Дионисий. — Из Новгорода. Ересь хуже арианской.

Князь хмыкнул. В ересях он не разбирался. Одна ересь была опасной — если кто с престола его убрать хотел, остальное не интересовало.

— Стригольники объявились, — Дионисий смотрел в окно. — Если они возобладают, не останется на Руси митрополитов, и князей. Только стригольники править всем будут. Вот патриарху про них и расскажу. Он Русь терять не захочет, сколько денег от нас гребёт! Даст мне грамоту на истребление стригольной ереси и стану я митрополитом.

— Ужинать пора, — поднялся князь. — А ты, как поешь, ложись, отдыхай. Если завтра пойдёшь, сил надо накопить, дорога трудная, да и холодает уже.

Владыка и князь вышли из горницы, на окна наваливалась мокрая серость — наступал вечер. Они не знали, что часть плана Дионисия уже исполнилась благодаря жадности тех, кого послал к грекам князь московский Дмитрий Иванович.

Тем же вечером на рейде Царьграда, с борта московской лодьи сбросили в море мешок. Внутри лежал зарезанный Митяй и два тяжёлых камня.

— Договорились, — смуглый генуэзец с переломанным носом, выпятил челюсть. — Мы избавились от него, а вы поможете нам основаться в Москве и Новгороде. И вот вам деньги для патриарха, чтобы не тянул с решением.

Два угрюмых московских епископа кивнули и затеялись тянуть жребий. Митяй для них был пустым местом, и князя они не боялись, кафедра митрополита застила им всё. Жребий был брошен. Через три дня патриарх подписал все документы и благословил нового митрополита Киевского и всея Руси — бывшего переяславского епископа Пимена. А болтавшийся тут же, в Царьграде, Киприан получил переименованный чин — митрополита Литвы и Малороссии. Оба они, разными путями, срочно направились в Москву. А навстречу им двигался Дионисий.