Пепел и Слава. Глеб Дибернин. Глава 2⁠⁠

Глава 2. Под знаменем тишины

Утро было медленным. Солнце поднималось, будто не верило, что стоит снова освещать этот край. Дорога тянулась, как вуаль, покрытая пеплом, ни одного крика, ни одной пули, только шаги.

Андрей шёл впереди, с раненым на плечах. Тот был лёгким. Он не стонал, был слишком слаб, только тяжело дышал. Жюли вела лошадь, на которой лежал второй раненый. Копыта не стучали, скорее скребли, как будто и сама лошадь понимала, что это путь без побед, ей некуда было спешить.

— Ты уверен, что здесь есть деревня? — спросила она. Голос был хриплым, усталым, но не сломленным.

— Карта говорит, что есть, а если карта врёт найдём любую крышу. Хоть обугленный сарай. Нам нужно укрытие.

— А если там не будут рады?

Андрей не сразу ответил. Он переступил через ветку, и только потом сказал:

— Тогда будем говорить. Не стрелять. У нас нет другого выбора. Мы не в том положении.

Жюли кивнула. Она шла чуть позади, но не отставала.

— Интересно… — начала она. — Люди, которые остались в деревнях, что они думают о этой войне? Кто их враг? Кто свой? Как жить дальше?

— Тот, кто отбирает хлеб, это враг. Тот, кто оставляет хлеб, это свой. Всё просто. Люди хотят жить, они устали от войны.

— И если они решат, что я могу отобрать у них хлеб? Они меня убьют?

— Нет, тогда я положу хлеб за тебя.

Молчание. Снова шаги. Ветви, как пальцы, гладили воздух над их головами. Сквозь выжженный клён Андрей заметил чёрный обломок. Брошенная пушка без колёс, как разорванный зуб, в одиночестве стояла на поляне.

— Здесь проходила артиллерия, — сказал он.

— Наша?

Он наклонился. Поднял латунную гильзу, потряс в руке.

— Да, Французская. И она, похоже, давно здесь. Значит, мы идём позади всех.

Жюли посмотрела вперёд.

— А если никто не вернётся? Если война уйдёт вперёд, а мы останемся в пустом крае?

— Тогда… мы будем теми, кто остался.

— Это страшно.

— Но так по крайней мере будет намного тише. А я… устал от звука, от стрельбы, от барабанов, от разрывов. Я хочу тишины.

Она долго не отвечала, потом шагнула ближе. Она воодушевилась, и идти стало легче.

Дорога вывела их на пригорок. Внизу был виден дым. Он был не чёрный, и не серый. Значит, это не бой. Это была печь или костёр.

— Деревня, — сказал он.

Жюли остановилась.

— Сколько там может быть людей?

— Не знаю. Главное чтобы там были живые.

Он поднёс руку к глазам, прищурился. Присмотревшись, Андрей увидел крыши почти без кровли. Один дом горел медленно, как свеча. Дым уходил в небо лениво.

— Пойдём.

— Андрей... — она вдруг сказала. — Если нам придётся бежать — ты бросишь меня?

Он обернулся и долго смотрел в её глаза.

— Я уже не умею бежать. И если начну бежать, то только с тобой.

Она кивнула и склонилась к лошади, погладила шею животного. Раненый слабо застонал.

Андрей подошёл.

— Нам нужен приют. И немного человечности.

— Есть ли она там? — спросила Жюли.

— Узнаем, как только войдём в ворота.

И они пошли вниз, к людям. К тем, кто ещё не знал, кто перед ними. И к тем, кто мог снова напомнить тишина это не всегда мир.

Когда они приблизились к деревне, воздух стал плотнее. Не из-за дыма, а из-за ожидания.
Видимых людей не было. Только силуэты. Дети выглядывали в окна. Женщина у колодца, быстро исчезла за стеной. Но взглядов было много. Каждый куст, каждый проём смотрели на них.

Андрей шёл первым. Шаг твёрдый, показательный. Нельзя показать слабость. Позади шла лошадь. На ней лежал раненый. Жюли вела животное за узду. Её лицо было закрыто платком.

У первых домов дорогу перегородила высокая женщина. Вдова, сразу по ее лицу определил Андрей. В руках у неё было старое ружьё. Ствол был направлен в землю, но в женщине чувствовалась уверенностью, что в любую секунду он может подняться вверх.

— Дальше не идите, — сказала она. Голос у неё был не громкий, но цепкий. — У нас тут не госпиталь. И чужим здесь не рады.

Андрей остановился. Поднял руку ладонью вверх.
— Мы не ищем хлеба. Только крыши над головой. Всего на день. У нас двое раненых. Один наш. Русский артиллерист.

Женщина посмотрела на него, потом перевела взгляд на лошадь, потом на Жюли.

— А она кто?

Молчание. И вдруг заговорила Жюли. Она чётко по-русски выговаривала слова с небольшим акцентом. В ее голосе не было страха.

— Я переводчица и медик. Я не солдат. Я… спасла этих людей. И сама… нуждаюсь в помощи.

Женщина нахмурилась. Ее рука сильнее сжала дерево ружья.

— Француженка?

— Да, но я здесь не как враг.

— Здесь каждый чужой враг. Так у нас заведено.

Андрей сделал шаг вперёд.

— Если вы не пустите нас, один из раненых умрёт до вечера. Второй, скорее всего, умрет к утру. А эта женщина, что говорит по-русски , она спасла больше наших, чем многие свои.

Женщина долго смотрела на него, потом опустила глаза. Позади неё вышла другая старуха с ведром. Они стали шептаться. Обсуждение шло практически без слов.

Наконец женщина с ружьём кивнула.

— Один день. Один. Не больше. Больных поместите в хлеву. Сами ступайте в сарай. Женщину… пусть с тобой будет, но если что, уйдёте сразу.

— Спасибо, — сказал Андрей.

— Не мне спасибо. Я не за вас. Я за тех, кого вы принесли.

Они вошли.

Деревня была тише, чем лес, тот хотя бы дышал. Здесь было сдержанное замирание. Дети ходили босиком. Женщины с лицами без улыбок. Старики хмурились без слов.

Они проходили мимо взглядов, ни один из них не был пустым. Все напряжённые, проницательные.

— Я не знала, — прошептала Жюли, — что так страшно быть просто живой.

Андрей посмотрел на неё.

— Здесь не прощают не тех, кто убивал, а тех, кто пришёл после. Они опасаются чужаков. Нельзя их винить в этом.

Жюли кивнула.

— И всё равно… я рада, что мы здесь.

— Почему?

— Потому что если они научатся верить, значит, мир ещё возможен.

В этот момент к ним подошёл маленький мальчик, обутый в лапти. У него были острые глаза волчонка. Острые, настороженные и очень внимательные

— А вы убивали? — спросил он в упор, без малейшего страха.

Андрей замер, но не ответил. Жюли присела на корточки, и посмотрела на мальчика снизу вверх.

— Он спасал. И я тоже. Просто… иногда приходится…Защищаться.

Мальчик долго смотрел на нее, потом кивнул и ушёл.

Андрей выдохнул.

— Ты хорошо ответила.

— Не знаю. Может, он понял, может, нет, но быть может, он запомнит.

Они дошли до назначенного сарая. Внутри пахло сеном. И чем-то ещё старым, человеческим, забытым в ходе войны.

Жюли опустилась рядом с раненым, проверила дыхание.

Андрей сел у входа.

— Мы вошли в деревню, но это ещё не значит, что нас приняли. Ты видела эти взгляды? Для них мы не друзья, и не враги. Нужно быть крайне аккуратными.

— А нужно ли чтобы нас принимали?

Он посмотрел на неё.

— Нужно. Потому что без этого… мы снова одни. Всегда нужно выбирать. Нельзя остаться на перекрестке.

К полудню жара стала липкой. В воздухе витал запах пепла и мокрого дерева. Староста пришёл сам без приглашения и без лишних слов.

Он был невысок, сухой и серый, как сама земля. На его лице не было ни одной морщины от улыбки, только линии от времени. На пороге сарая он постучал палкой по косяку.

— Капитан, выйди. Говорить будем.

Андрей поднялся, вышел. Жюли быстро посмотрела на него, как будто в последний раз. Он кивнул: «Я справлюсь».
Староста повёл его к развалинам амбара, за угол. Там, где можно говорить, не слыша шепота женщин.

— Кто она? — спросил он сразу.

— Я уже сказал. Переводчица. Медик.

— Француженка?

— Да.

— Знаешь, сколько моих сыновей убила французская армия?

— Сколько?

— Всех троих. Один погиб под Аустерлицем. Второй убит в Смоленске. Третий… третьего я сам нашёл, без головы. В придорожной канаве.

Молчание.

— Ты хочешь, чтобы я её простил? — спросил староста. Его голос был как сухая доска под сапогом.

— Нет. Я не прошу этого. Просто не убивай того, кто лечит. Она не солдат, она ни в чем не виновата. Она спасает людей.

— Она могла быть у них в штабе. Она знала, куда идти. Знала, кого спасать. Почему не моих? Почему она работала на них? Почему она спасала французов?

Андрей сжал кулаки, потом разжал.

— Потому что в бою нет твоих и моих. Есть те, кто дышит. И она спасала всех, оказывала помощь и русским и французам. Она будет вам полезна, она может лечить.

Староста смотрел долго, потом плюнул в землю.

— Если хоть один ребёнок заболеет, и она не поможет я выгоню вас всех без оружия и без хлеба. Понял?

— Понял.

Староста ушёл, не оглядываясь. Андрей стоял, пока тот не скрылся, потом он вернулся в сарай.

Жюли сидела, перебинтовывая раненого. Она не спросила, как прошел разговор. Она знала, что разговоры мужчин не требуют пересказа.

— У нас сутки, — сказал Андрей. — И ни одной ошибки.

Она кивнула, и улыбнулась только губами.

Позже, когда он вышел умыться у колодца, к нему снова подошёл Пашка. Тот самый мальчишка. Он смотрел снизу вверх, как пёс, который ищет слабое место. Уже ни как волчонок, но все также остро.

— Она останется? — спросил он.

— Зависит от вас, — ответил Андрей.

— Она пахнет не как наши, но у нее глаза… как у мамы были до войны.

Андрей присел рядом.

— Это плохо?

Пашка задумался, потом покачал головой.

— Нет. Просто странно. Мне не хватает мамы.

— Странное не всегда плохое.

— А ты? Ты тоже пахнешь иначе. От тебя пахнет кровью и дымом.

— Потому что я долго был на войне.

— А теперь?

Андрей не ответил, только посмотрел в сторону сарая. Там была Жюли, и там был новый смысл.

Во второй половине дня в сарай зашла молодая женщина с младенцем на руках. Она, молча, положила тряпичный свёрток у ног Жюли.

— У него жар и сыпь. С утра ничего не ест, — сказал женщины без просьбы и без угрозы в голосе.

Жюли осторожно взяла ребёнка на руки, потрогала лоб, посмотрел в глаза.

— Это не заразное, но его нужно напоить и держать в тени.

— Здесь нет тени, только стены. Все дома сгорели.

— Тогда я буду тенью для него, пока он не выздоровеет.

Женщина кивнула и вышла.

Андрей смотрел на это всё и чувствовал, как в груди поднимается что-то новое. Это были не гнев, и не радость, а что-то между.

Поздним вечером к сараю подошёл староста. Он, молча, поставил глиняный кувшин у двери. Он не стучал, не звал. Просто поставил его с глухим стуком.

Андрей вышел, взял кувшин. Он был тёплый. Внутри оказался суп с хлебом.

— Он принес нам еду? — спросила Жюли.

— Да.

— Значит… нас пока не прогоняют, и скорее всего не убьют.

— Нет. Пока только… присматриваются.

Она присела рядом, уставшая, но не опустошенная.

— А ты? Ты всё ещё думаешь, что мы тут ненадолго?

Андрей покачал головой.

— Я больше не думаю. Я просто остаюсь, пока это возможно.

День клонился к вечеру. Солнце садилось, будто устав от своих обязанностей. В сарае пахло тёплым молоком, сухим сеном и чужими снами.

Жюли сидела на полу. Младенец лежал у неё на коленях. Он спал. Её руки лежали у него на груди не как у врача, а как у матери. Женщины входили одна за другой без слов, смотрели на нее, и уходили. Ни одна из них не сказала «спасибо», но и ни одна не оскорбила.

Андрей стоял у двери и наблюдал за этим. Его сабля висела на гвозде, но взгляд был всё таким, же настороженным. Он был начеку. Он чувствовал, как что-то в деревне меняется. Это был не страх, скорее осторожность. Это было, похоже, не течение воды в реке после паводка. Вода была все еще грязная, но уже медленная, а значит менее опасная.

— Ты их лечишь, — сказал он. — Но не просишь ничего взамен.

— Потому что если начну просить стану торговать, а я... устала от рынка боли.

Он сел рядом. Они молчали.

— Одна женщина оставила сушёное яблоко, — тихо сказала она. — Просто положила на тряпку. Я взяла. Это считается у русских доверием?

— Это первый жест. Остальное будет потом. Или не будет.

Она кивнула.

Позже, когда солнце ушло совсем, и тени перестали иметь форму, Андрей пошёл к старому колодцу. У колодца сидела слепая старуха. Все лицо ее было в морщинах, как старая карта. Ее глаза были раскрыты, но пусты. Они смотрели никуда, сквозь тебя.

— Ты сын Оболенского? — спросила она, не поворачивая головы.

Он замер.

— Откуда вы знаете?

— Я тебя не вижу, но помню голос твоего отца. Когда то я жила в одной из его деревень. Я работала в доме твоего отца, помогала по хозяйству. Ты мягче, чем твой отец. Значит, твоя мать была жива дольше.

— Да, я больше времени проводил с матерью. Отец был вечно занят на службе.

— Ты убивал?

— Да, я делал это сначала оправдываясь необходимостью, потом долгом, а сейчас, сейчас…

— Ты жалеешь?

Он не ответил.

— Значит, да, — заключила она. — Но ты убивал не всех. Только некоторых. Врагов. Врагов, которые пришли на твою и на мою святую землю. Даже в писании военных не относят к убийцам.

Пауза.

— Ты с женщиной. Француженкой.

— Да.

— Она пахнет травами. Хоть и француженка, но говорит как наша. Она странная, но она мне нравится.

Он сел рядом.

— Что вы хотите знать?

— Ничего. Я всё чувствую. Только скажу, не тяни. Если хочешь, говори. Если боишься, уходи. Только не держи её между. Неопределенность худший враг. Ты офицер, будь мужественным, прими решение.

Андрей долго сидел, не говорил, только слушал, как скрипит ведро в колодце.

Вернувшись в сарай, он увидел, как Жюли устроила ребёнка на соломе. Её движения были тихими, и плавными.

Она подняла глаза.

— Ты говорил с ней?

— Да.

— Она всё знает?

— Больше, чем я.

Жюли села на пол рядом.

— Мы останемся здесь на ночь. Завтра посмотрим.

— Хорошо.

Они разделили хлеб без соли. Тишина сарая уже не казалась враждебной.

— Я не спрашиваю, кем ты был, — сказала она. — Потому что вижу, кем ты стал.

Он не ответил, только положил рядом с ней свернутую шинель.

— Можешь спать на ней. Теплее будет.

— А ты?

— Я здесь рядом лягу. Мне этого достаточно.

Ночь пришла без звёзд, как занавес, но в сарае было тепло. Жюли легла. Он рядом, на расстоянии вытянутой руки. Их дыхание звучало в одном ритме.

— Ты боишься сна? — спросила она.
— Нет.
— Ты боишься меня?
— Нет. Я боюсь не тебя. Я боюсь того, что проснусь, и всё исчезнет.

— Я останусь, пока ты не прогонишь меня.

Он не ответил, только повернулся к ней. Их взгляды пересеклись без прикосновений, без слов.

— Спокойной ночи, Андрей.

— Спокойной ночи, Жюли.

И в эту ночь в сарае, где пахло сеном и доверием, они впервые уснули не как беглецы, а как те, кто нашли место, где можно не бояться.

Утро пришло мягко. Тени скользили по стенам сарая, как руки, осторожные, не будящие. Андрей проснулся первым. Жюли всё ещё спала глубоко, спокойно, впервые без судорожных движений. Он смотрел на неё, как на что-то настоящее не забытое, а найденное. Он и вправду был рад, что нашел ее.

Вскоре Жюли открыла глаза. Она не испугалась, просто проснулась. Их взгляды встретились.
— Ты не ушёл, — сказала она.
— Я же обещал.

В дверь постучали один раз. Стук был без угрозы. Андрей встал и открыл.

На пороге стоял староста. В руках все тот же глиняный кувшин, но в этот раз с двумя кусками свежего хлеба.
— Оставайтесь, — сказал он. — Пока ваши не вернутся. Или пока снова не станет опасно. Вы... ведёте себя как люди. Этого хватает. Пока.

Он ушёл, не дожидаясь благодарности.

Андрей вернулся, поставил хлеб на пол.
— Мы можем остаться.
Жюли села и обняла колени.
— А что потом?

— Потом тоже можно остаться, если захочешь.

Она не ответила сразу. Долго смотрела на солнце, что пробивалось сквозь щель.
— Ты не боишься, что это... иллюзия? Временное?
— Бояться можно, но уходить из-за страха это не выбор. Это бегство.
— Я не знаю, умею ли я жить без войны.
— Значит, научимся жить вместе, если ты не против.

Она встала, подошла к нему, встала очень близко.
— Если я останусь, я останусь не как долг и не как благодарность.
— Я не прошу. Я просто хочу, чтобы ты сама выбрала остаться со мной или уйти.

Он ждал. Она молчала. Потом она мягко, медленно коснулась его руки, как будто проверяла, не исчезнет ли Андрей как призрак.
— Тогда… я выбираю. Остаться.

И тогда он наклонился к ней. Их лбы коснулись. Потом губы. Это был не жаркий поцелуй. Это была точка после долгого предложения.

Снаружи слышались звуки деревни, кто-то точил косу, ребёнок плакал. Женщина тихо пела. Мир не закончился, несмотря на то, что война была рядом. Он продолжался. А внутри сарая были двое. Не как солдат и переводчица. А как те, кто выжили, и выбрали не бояться жить. Это был их первый поцелуй, не как утешение, а как решение быть вместе. Своей любовью они были обязаны войне.

Пепел и Слава. Глеб Дибернин. Глава 1.

Пепел и Слава. Глеб Дибернин.