Ответ O4e4elo в «Календарик»⁠⁠4

Если без сарказма - да.

Это везде в обществе или коллективах без обратной связи или саморегуляции "снизу". Пока держат в ежовой рукавице тоталитарный режим/ офицеры/ аристократы - все дружно говорят "да", клянутся в верности, отбивают земные поклоны и прочие внешние атрибуты текущего момента.

Чуть на горизонте появляется кризис/война в лице конкистадоров или немцев - всё моментально сыпется, офицерам стреляют в спину, донесения "теряются", а оккупантов встречают цветами.

Если режиму повезет выстоять (как советскому) - потом это десятилетиями замалчивается и лакируется сверху пропагандой и цензурой.

Если не повезет (как ацтекам/инкам) - их клеймят "бесчеловечным режимом который был скинут угнетенными массами" или просто со стыдом задвигают на пыльную полку истории и стараются не поднимать

В второй Войне - вся "Красная армия v1.0" по сути сдалась или разбежалась:

Около 5 млн. сдавшихся в плен. Около 1 млн. дезертиров (в т.ч. больше сотни тысяч расстрелянных за дезертирство). Около 1 млн. ставших коллаборационистами (власовцы, хиви, разного рода карательные отряды).

В первой Войне - тоже самое: Ненадёжность войск была порождением глубокого социального раскола, поразившего русское общество. Во времена войны не проводилось социологических опросов, но лучшим ответом на вопрос о лояльности народа к власти было количество сдавшихся в плен. На 100 убитых в русской армии приходилось 300 пленных, а в германской, английской и французской армиях – от 20 до 26, то есть русские сдавались в плен в 12-15 раз чаще, чем солдаты других армий.

Сдача в плен – таков был ответ русского крестьянина на вопрос о любви к царю и помещику. О распространении добровольной сдачи в плен говорят многие историки, опирающиеся на анализ фронтовой корреспонденции (необходимо особо отметить фундаментальное исследование О. С. Поршневой). Характерно одно из солдатских писем: «От чистого сердца сознаюсь, что почти все солдаты стремятся попасть в плен, особенно в пехоте. Почему наша Россия оказалась в таком плохом положении, а потому, что наше правительство заглушило жизнь бедного крестьянина, которому не за что класть свою голову».

Помимо сдачи в плен, массовый протест принимал и другие формы. Резко возросло число дезертиров, по некоторым оценкам к началу 1917 года оно составляло 1,5 млн. Осенью 1916 года произошли восстания нескольких тысяч солдат на тыловых распределительных пунктах в Гомеле и Кременчуге; возможность большого солдатского мятежа становилась все более реальной. Уже в 1916 году в правительственных документах появился термин «ненадёжные части». Генерал А.М. Крымов говорил председателю Думы М.В.Родзянко незадолго до Февральской революции: «Армия в течение зимы может просто покинуть окопы и поле сражения. Таково грозное, всё растущее настроение в полках».

Ещё более опасным для властей было положение на флоте. Генерал-губернатор Кронштадта Р.Вирен писал в Главный морской штаб в сентябре 1916 года: «Достаточно одного толчка из Петрограда, и Кронштадт вместе с судами, находящимися сейчас в кронштадтском порту, выступит против меня, офицерства, правительства, кого хотите. Крепость – форменный пороховой погреб, в котором догорает фитиль – через минуту раздастся взрыв. Мы судим, уличённых ссылаем, расстреливаем их, но это не достигает цели. 80 тысяч под суд не отдашь».

А от чего панкреатит то ебанул? Не от шикарных ли армейских харчей?