Мерль идёт!⁠⁠

Часть первая Мерль идёт!

Часть вторая

Мерль подгоняла постоянно отстававшего уродца: он округлился, потяжелел и часто спотыкался.

- Быстрее, брат, поторапливайся! - выкрикивала Мерль. - Фра Ковеш с темнотой ворота закроет, и до утра в общину не попасть. Хочешь заночевать при дороге?

Братец жалобно хныкал, пытался торопиться, но только ещё больше спотыкался, черпал дорожную пыль огромными, разбитыми в хлам башмаками.

Мерль подняла ветку и стала хлестать уродца, но всё напрасно: его ноги подкосились, он рухнул на утоптанную и ещё тёплую землю, откатился к канавке и свернулся клубком.

- Ну и валяйся здесь один, - сказала Мерль. - А я пойду.

Братец напутствовал её храпом.

Без обузы Мерль словно полетела по дороге, по левой стороне которой быстро закончился лес, по правой оборвались пастбища, зазолотились в закатном свете сады общины.

Мерль стала выглядеть по-другому: серые глаза посветлели до глупенькой голубизны, чёрные волосы подёрнулись рыжиной. Да ещё она развязала поясок, сняла башмаки, сгорбилась. Для пущей красоты поскребла землю ногтями, набрала под них грязи.

Заря выцвела, а из-за далёкого леса, что мрачно высился вдали, наползли сумерки. Мерль припустила бегом, звонко шлёпая по глинистой дороге босыми ступнями. Она знала, что один человек из общины сейчас наблюдает за ней в прорезь на створке ворот. И знала для чего - щёлкнуть затвором прямо у неё перед носом.

Так и случилось. Не успела она коснуться кончиками пальцев нагретого за день металла кованых ворот, как их заперли.

- Пустите пожалуйста, - громко заныла Мерль. - Ради Святых Отца-Матери... Одна я, боюсь разбойного люда и зверя. Помилосердствуйте!

- Не ври, ты сама из разбойной ватаги, - прозвучало из-за ворот. - Ступай, откуда пришла.

- Помилосердствуйте! - продолжила ныть Мерль, пока её не спросили:

- А чем расплатишься за то, что я нарушу распоряжение фра Ковеша?

- Ничего нет у меня, - захлюпала носом Мерль. - Сирота я. Родственники за работу не заплатили, сказали, что ела за десятерых. Дескать, грешно деньгами за помощь между родными рассчитываться. И сказали: ступай домой, в своё село, ищи там работу или мужа.

- Поди, тебя дядья на сеновале прижимали, - полюбопытствовал страж. - Неужто без мзды?

- Прижимали, - разрыдалась Мерль. - По-родственному...

- А вдруг ты в тягости? - наигранно испугался страж. - У нас святая община безгрешных братьев, которые ждут пришествия Небесных Родителей. Брюхатых принять не можем!

- Нет! - завопила Мерль. - Три дня назад откровила, три дня чистая.

- Все вы так говорите, - разворчался страж. - А потом окажется, что в тягости. И Родительского Благословления не дождаться всему миру из-за вас, подлых грешниц. Или давай проверю?

- Проверь, добрый человек! - взмолилась Мерль.

- Иди в кусты, - велел страж. - Сначала покажется, что я тебя прижал, но это не так... Просто мне через твоё стыдное место сразу ясно станет, в тягости ты или нет.

- Хорошо! - счастливо крикнула Мерль, помчалась к кустам, торопливо расстёгивая и скидывая на бегу передник, корсаж, рубашку и юбки.

Молодой страж вышел из ворот, прикрыл их, с усмешкой отшвырнул сапогом нищенский передник, направился в заросли дикой вишни.

Когда стало по-настоящему темно, из кустов выбралась нагая Мерль. Медленно пошла к воротам, надевая одежду. Когда Мерль закрывала затвор, из кустов раздался шакалий лай. Мерль сморщилась и помахала ладошкой у носа - падали полно вокруг каждого селения. Все мрут так споро, что хоронить не успевают.

В одноэтажном каменном доме сияли открытые окна, из них тянуло сытным наваром, доносились звуки застольной беседы. Мерль зашлёпала к зданию по чисто выметенным плитам. На них остались ошмётки сухой глины.

Едва она открыла тяжелейшую дубовую дверь с металлическими накладками, в лицо ей пахнуло духом хорошей пирушки. У всех сидевших за столами братьев багровели лица, распаренные вином и жаром от огромного очага с гудевшим пламенем.

При виде Мерль разговоры в братской едальне стихли.

Одутловатый пожилой мужчина с двойными мешками кожи под выцветшими глазами сказал:

- Воздадим же должное Святым Отцу и Матери! Сегодня во время хвалитвы мне послышался голос: "Радуйся, фра Ковеш, заснёшь счастливым". Свидетельствую о чуде предвидения!"

Братья сложили ладони перед носами и загудели невпопад, видимо, эту их хвалитву.

- Подойди ко мне, дитя приблудившееся, - сказал фра, взял с блюда кусок мяса, обмакнул его в подливу и предложил Мерль: - Хочешь попробовать?

Мерль потянулась к куску грязной исцарапанной рукой.

- Э нет, девица... - протянул фра. - Так просто взять мясо из моих рук ты не можешь. Проявляй смирение, умерщвляй гордыню. Лезь под стол. Там и получишь награду, если заслужишь.

Мерль не нужно было повторять дважды.

Она скрылась под тяжёлой парчовой скатертью. Фра спустил под стол обе руки.

Через миг его нижняя челюсть задрожала, глазки закатились, а сам он затрясся. Из губ вырвался тонкий вой, и фра Ковеш лицом повалился на стол.

- Эко его разбирает, - завистливо молвил фра с лицом настолько морщинистым, что оно напоминало мочёное яблоко.

Жирное тело Ковеша дёрнулось несколько раз и застыло.

- А теперь ты просто должна повеселить нас, - заявил другой брат, помоложе, глядя на Мерль, которая высунула голову из-под стола. - Танцуй сначала!

Братья затянули весёленькую простонародную песню.

Мерль закружилась, скромно опустив глаза. И эта скромность раззадорила братьев пуще всего. Скоро вся едальня сотрясалась от топанья ног и задорных выкриков. И никто поначалу не заметил, что Ковеш свалился на пол, а подрясник, который был собран в складки на необъятном чреве, заалел, как будто фра вылил на себя только что выдавленный вишнёвый сок.

Один из братьев запутался в собственных ногах и рухнул рядом с Ковешем. Повернул голову, увидел мертвецкую бледность кожи, черноту искривлённого в муке рта и заорал так, что перекрыл звуки разудалых песни и танца.

Вскоре все братья окружили усопшего, точнее, убитого фра с выражением глубокого горя и ещё более глубокого страха за собственную жизнь. Уж им-то, проведшим за книгами и молитвами большую часть своего жизненного пути, было известно, кто может отважиться на такое - откусить фра его мужское естество прямо при всех братьях. Ибо прописано было в священных фолиантах: явится тварь и набросится на достойнейших, которым выпадет участь пострадать за всех.

Они молча сгрудились в плотную толпу за мёртвым телом, как будто Ковеш был способен их защитить.

Мерль оказалась против них - настороженных, готовых на любое злодейство, лишь бы спасти свою шкуру. Она тряхнула гривой волос, которые вновь обрели свой цвет - воронова крыла, и спросила:

- Кто ж из вас такой искусник в изготовлении вин? Я от одного запаха пьяна и весела. Не поднесёте ли кубок в угощение?

Любой человек, который бы услышал, как вольно и нагло разговаривает Мерль с братьями, не поверил бы своим ушам.

- Нет, кубка будет мало! - заявила Мерль. - Катите сюда все бочки, что есть! Живо!

Братья-послушники заторопились исполнить приказ, потому что иначе поступить не могли. Нечто невидимое проникло в тела, превратило в марионеток, каких водят за верёвки уличные фигляры на потеху простонародью.

В едальне темнело с каждой минутой, и это при пылавшем огне и вздутых во всю мощь лампах. Темнота лезла из углов, каждая тень загустевала, ползла, как живая.

Братья саном повыше даже молиться не смогли: Святые Отец и Мать на небе, да и есть ли они ещё на самом деле, а древняя и непобедимая сила вот она - рядом. Как они сразу не разглядели её в нищей приблуде? Опознали бы, может, всё обошлось бы. А фра Ковеш сам виноват. Сластолюбец получил по заслугам.

Тени слились в единую шевелившуюся массу, которая могла выпустить отросток и мазнуть по щеке, затылку, пробраться за ворот и куснуть кожу. Чуть-чуть, причинив слабую боль. Братья отмахивались, дёргались, чесались, переходили с места на место. И каждый знал: эти прикосновения легки только до поры до времени.

Когда послушники прикатили бочки, Мерль поразилась их количеству. Голосом, в котором боль превысила властность, воскликнула:

- Остался ли жив хоть один болотник? Или всех поганцев извели на эту отраву, которая привязывает к себе быстрее и сильнее, чем виноградное вино?

Братья опустили головы. Это было ответом на вопрос Мерль.

Она простонала, зажмурила глаза. Две слезы скатились по чумазым щекам, оставив блестевшие дорожки. Но её слабость была мгновением. Грянул новый приказ:

- Лейте на пол вино! Опустошайте бочки, чтобы ни капли не осталось!

- Знает ли всесильная госпожа, что цена этого напитка так велика, что наша община могла бы купить не только рыцарский орден, но и королевскую ветвь? - проскрипел самый старый фра, тот, который позавидовал Ковешу.

Вокруг него сразу образовалась пустота: никто из братьев не хотел оказаться заодно с человеком, посмевшим возразить Мерль.

Она подняла на него тяжёлые от слёз веки:

- Знаешь ли ты, что этот мир изначально был создан и для людей, и для вейсов в лесах, и для горовиков на вершинах. И полурыбы, и поганцы - все те, кого вы называете нелюдью, имели право быть в нём. Вы же выдумали себе превосходство - происхождение от Небесных Отца и Матери, решили стать единоличными хозяевами. И стали уничтожать нелюдь, выжимая прибыль и пользу из каждой капли крови тех, кто не похож на вас. И убивали вы не врага, равного вам. Вы изводили вредителя вроде насекомых. Презирая и брезгуя.

Сморщенного фра, вонючего от старости и излишеств, не положенных в его возрасте, прорвало речами:

- Я знаю, кто ты и какой будет наша судьба. Так выслушай же меня! Каждый в этом мире ест того, кто ниже его в иерархии, заведённой не нами. Можешь не верить, что она от Отца и Матери, не осознавать, что и ты от них - карой и наказанием за что-то.

Мерль рассмеялась. А старец всё не умолкал, то ли безумие, то ли отчаяние заставляли его торопиться, глотать слова. Братья предпочли, чтобы их спины, шеи и макушки оглаживала тьма, поэтому фра разбрасывал слова в центре едальни в одиночестве:

- Мы пользуемся жизнями тех, кто ниже нас! А если бы нелюдь была равна нам, мыслила и чувствовала, то она бы восстала или пришла с братским объятием, заняла место подле нас, согласилась на добровольные жертвы, приняла Небесных родителей как... - запавший рот фра извергал речи из последних сил.

- И вся-то вина болотных поганцев была в том, что их плоть сладка, а разум не понимал слова "война, враг, смерть"... - пробормотала Мель, но её никто не услышал.

- Выливайте вино! - крикнула она.

И каменные плиты едальни покрылись густой маслянистой жидкостью. Она просачивалась в щели, плескалась, распространяла терпкий запах, который пьянил точно так же, как если бы вино было вылито в жаждавшие глотки.

Братья перестали обращать внимание и на тьму, уже всерьёз, до крови, жалившую их, и на фра, который захмелел и понёс неприличную, святотатственную ересь об Отце и Матери.

- Веселитесь, братья! - над пьяными головами поплыл голос Мерль. - Лезьте в бочки, распарывайте себе животы, вскрывайте жилы, разваливайте шеи! Наполняйте бочки своей кровью, подобной крови Небесных Родителей! Пусть ваша жизнь придаст будущему вину силу, терпкость и аромат! А Отец и Мать даруют вам чудо Воскрешения! Восстанете и будете велики!

Братья исступлённо кромсали свои тела ножами, выдавливали глаза, разрывали рты и ноздри, разбивали головы об окантовку столешниц. Мерль хохотала, и её смех был дик и страшен, как небесный гром.

Вскоре едальня превратилась в склеп. Человеческая плоть с необычайной быстротой плавилась, растекалась, превращалась в тлен. Чёрные потёки бугрились плесенью, пенившиеся останки кишели червями. Воздух вибрировал от жужжания мух.

Мерль вышла прочь. На её шее налились чёрные шишки, волосы частично выпали, щёки ввалились. На ярком утреннем солнышке стали видны багрово-синие пятна на высохших руках, тёмное переплетение вен под хрусткой пергаментной кожей.

За ней потянулся гудящий шлейф мух.

Выйдя за ворота общины, Мерль скинула одежду, упала на глинистую твердь дороги. Она позволила блошкам и москитам жалить себя, а юрким грызунам шнырять по телу. Слетевшиеся птицы расклёвывали плоть, а шакалы глодали кости. Каждая букашка набила брюхо и стала искать пару, чтобы отложить яички и умереть.

К полудню ветер взвихрил пыль, унёс её, и под жаркими лучами солнца с томной ленью потянулась красавица Мерль. Она отыскала взглядом одежду, которую разбросала вчера, брезгливо сморщилась. Поднялась и уселась в высоких, покрытых пылью, растениях.

Скоро показалась первая телега. В ней катался и гремел пустой бочонок, который не удосужились привязать. "К фра Ковешу за вином", - решила Мерль и прищурилась, глядя на хозяина телеги, который одной рукой правил, а другой оглаживал обнажённые груди служанки, подтянутые полураспущенным лифом.

Лошадь вдруг встала.

Возница вызверился и ударил её кнутом.

Служанка спрыгнула с телеги, подошла к месту, где затаилась Мерль и стала поспешно раздеваться.

Вскоре Мерль весело шла по дороге. Чужая одежда ей велика, но ничего. Никто не посмеет пожалеть для неё платья по размеру. Сейчас она поднимет пинками засоню-братца. Уродец шустро побежит за ней до селения. В нём полно тех, кто до холодного пота, безвольного подчинения и могильного безгласия боится сестрицу Чуму и братца Голода, кто на всё готов, чтобы они не заходили на подворья. Но ничего не поделаешь, людям придётся принять их в своих домах. Ибо заслужили.

Часть первая

Мерль идёт!