Марфа Петровна
Однажды, в далёком-далёком государстве, в том сказочном царстве, куда не каждая собака добежит, воробей не долетит, и долбодятел не доедет, жила-поживала Марфа Петровна.
Ростила она сыночка своего, как принца заморского — чудо чудное, юдо-юдное. Следила, чтобы не чихнул раз лишний, пылинки с него сдувала да от всякой лихости оберегала. Особливо берегла его Марфа Петровна от деток соседских, чтобы не нахватался он слов неправильных, не подхватил мыслей нехороших да в лужу глубокую не влез.
Так и пролетал год за годом. Муженёк её, умом не шибко далёкий, всё по белу свету ездил да странствовал. Торговал соболями да мехами мягкими, привозил домой подарки заморские, отсыпал в сундук денег звонких да снова в путь-дорогу указывал.
А тем временем подросло то дитятко несмышлёное. Всем хорош был ребёночек: лицом кругл да румян, в плечах косая сажень, а в обхвате — как ель столетняя. Как шагнёт он шажок — так и съест пирожок, как шагнёт другой — так саечку с маслом заглотит.
И вот стукнуло дитятке двадцать годиков. Вышел поутру на крыльцо малец, потянулся так, что брёвна в избе затрещали, да и молвит голосом зычным:
— Пойду, матушка, силу свою ратную покажу, на людей погляжу да себя предъявлю! Собери-ка мне подводы три с провизией знатной — поеду я в город соседний на великое представление!
Как услыхала те речи Марфа Петровна, так и обмерла. Руками всплеснула, за сердце схватилась, на калитку обвалилась, а у самой в голове мысль хитрая, как змея подколодная, шевельнулася: «Ишь чего удумало дитятко! На представление он собирается! А маманю дома оставляет, дома сидеть, да щи варить? Не бывать тому! Иль со мной поедет в город каменный или дома спать без гуляния».
И запричитала матушка на всю избу, да слезу пустила горючую:
—Ой, плохо мне, плохо, свет померк в очах! Да на кого ж ты меня покидаешь, мой свет ясный, моё горе луковое?! Я тебя ростила-ростила, ночей не досыпала, от ветра сквозного прятала, а теперь ты мне сердце материнское разбить хочешь?! Ой, колет в боку, ой, не доживу до вечера!
Испугался сыночек, засуетился вокруг матушки, опахалом на неё машет. Поохала Марфа Петровна, поохала, да видит — не сдаётся богатырь, всё равно в путь глядит. Тогда пустила она в ход вторую хитрость:
— Ну, коли уж решил ты мать родную сиротой оставить, так хоть поешь перед дорогой как следует! Ведь в чужом городе не накормят, не напоят, исхудаешь весь, как щепка станешь!
Наметала она на стол три чугунка каши с маслом, два гуся жареных да гору пирогов с капустой. Ест сыночек за обе щеки, только ложка мелькает, да пироги в рот залетают. Доел последнего гуся, встал из-за стола да спать пошёл, куда на полный живот в дороге трястись.
Следующим утром, встал он опять в дорогу собираться, поеду я матушка, дай благословение свое.
Тут Марфа Петровна снова за своё:
— Куда собрался мой сизый сокол?! А посидеть на дорожку?! Не по-людски это! Сядем, помолчим, думу подумаем.
Сели на лавку, сидят минуту, сидят две, встал сыночек, шапку нахлобучил. А матушка ему:
— Стой, дитятко! А сходить на дорожку перед дальним путём?! Ведь по дороге кустов не напасёшься, простудишься ещё на ветру!
Сходил недоросль, вернулся, к двери потянулся — уж и отговорки у матушки все закончились.
Поняла Марфа Петровна, что настала пора главной хитрости. Рухнула она на перину пуховую, руки на груди сло'жила, глаза закатила и шепчет еле слышно:
— Прощай, чадушко... Чует моё сердце — помирать я собралась. Прощай, кровинушка, прощай, ясный сокол! Не свидимся мы больше на этом свете, как выедешь за ворота, так и дух мой вон! Как домой потом возвратишься ты, закажи по мне панихиду богатую...
Тут уж недоросль испугался всемерно. Затряслись у него коленки могучие, слёзы из глаз брызнули. Упал он перед периной пуховою на колени, кланяться хотел, да живот не дал, заголосил он голосом зычным:
— Не помирай, матушка! Не надо мне ни города каменного, ни представления заморского! Останусь я дома матушка, буду у твоей кровати сидеть, слёзы горькие лить, да водицу тебе подавать!
Приоткрыла Марфа Петровна один глаз, глянула на дитятко с прищуром да и говорит голосом слабым, но вкрадчивым:
— Ох, пожалел ты мать, кормилец мой... Да только не хочу я, чтобы ты из-за меня весь скручинился. А вот есть у меня мысль дельная? А давай с тобой вместе в путь тронимся! Развеюсь я на свежем воздухе, глядишь — и хворь моя отступится. Поглядим вдвоём на скоморохов весёлых да на огненных петухов, что в небо взлетают!
Обрадовался малец двадцати годов, подхватил матушку на руки, как пушинку, в пляс пустился, чуть дом не завалился, да во двор понёс поспевать скорей. А Марфа Петровна вмиг ожила, засуетилась, платок пуховый на плечи накинула, сундуки с нарядами в повозку погрузила.
Вот и тронулись три подводы с провизией да четвёртая — с матушкой и сыночком. Едут они по дороге пыльной, кочки пересчитывают, верстовые столбы пролетают, глядит Марфа Петровна на своего богатыря,да хитро улыбается и про себя думу думает: «Ну, теперь-то я тебя ещё пуще охранять буду, кормилец мой, ни одна девка городская не подступится!»
И с этими мыслями достаёт она из корзины очередной пирожок — размеров невиданных, с добрый лапоть величиной — да дитятке прямо в рот и подсовывает:
— Кушай, дитятко, кушай милый мой, набирайся сил перед представлением!

Круто! Пишите дальше😂