Кукольных дел мастер⁠⁠

Этот рассказ должен был попасть на конкурс добрых детских сказок, но в процессе у меня что-то пошло не так, и вышло то, что вышло) Приятного чтения)

В кукольной лавке сегодня было особенно светло. Один тонкий и острый лучик солнца просочился сквозь щель в плотных шторах и коснулся глаз мастера Тобиуса, разбудив старого человека. За окном был слышно только тихое, мерное тиканье часов, которое, впрочем, иногда сбивалось с ритма, будто часы тоже засыпали и просыпались.

— Ох-ох, опять этот засоня не пришел... — он зевнул, прикрывая рукой рот, и провел рукой по своей круглой лысой голове. Мужчина взял с прикроватного столика чашку молока, оставленного для домового. Молоко было холодным и чуть сладковатым, с едва уловимым привкусом меда. Его шикарные пышные бакенбарды всколыхнулись, когда он шумно выпил, после чего погладил себя по огромному животу:

— Ну... завтра придет. Да?

С кряхтением мужчина встал, оделся и подхватил свою любимую фарфоровую куклу без лица, и смотря на нее, в уголках его глаз собрались добрые морщинки.

— Ах, вот ты где... моя дорогая, вот нарисую тебе лучшую улыбку, и станешь ты са-а-а-мой красивой, да? Такой же хорошенькой, как одна девочка! Ну-ну, не хмурься, морщинки такой девочке не к лицу.

Держа куклу в руке, он причесал бакенбарды и спустился вниз. Ступени лестницы скрипели под его весом, но скрип был каким-то привычным и домашним, ведь каждая половица пела свою ноту, и вместе они складывались в немного грустную мелодию.

— Не балуйся, следи за магазином, моя милая, хе-хе.

Усадив куклу за кассу, мастер Тобиус снял с вешалки свой любимый бархатный жилет с кучей кармашков и вынул белый платок, чтобы вытереть лица некоторых кукол на полках, и особенно одной из них, которую собрал совсем недавно. Лавандовый запах платка на мгновение заполнил всю лавку, перебивая привычный аромат старого дерева и лака.

— Ох, ну чумазые вы мои, и чем только ночью занимались? Хо-хо-хо, а ты, Марта, опять передник заляпала!

Он с широкой улыбкой вытер одежду кукле с белым фартуком, к руке которой была пришита игрушечная иголка. Маленькие чёрные глазки у куклы блеснули, когда звякнул колокольчик, и в лавку вошла молодая женщина с доброй улыбкой и яркими темными глазами. Колокольчик над дверью затих, словно звук впитался в стены и кукол, не оставив эха.

— Мастер Тобиус, здравствуйте! Прелестная погодка сегодня, не правда ли? — мило улыбнулась молодая женщина и полуприсела для приветствия. Движение это было плавным, но когда она выпрямилась, ее голова на мгновение замерла. — Я принесла для вас новые нитки и цветные карандаши.

— Ох-ох, здравствуй, какая ты сегодня красивая! — огромный живот мужчины подпрыгнул, когда он хохотнул, увидев швею, в руках которой оказалась маленькая коробочка. — Улыбайся всегда так, и никогда не хмурься! Это мне, да? Ох, спасибо тебе, вот ты молодец-то какая!

Мужчина открыл коробочку и вынул два набора. Нитки были намотаны идеально ровно, виток к витку так ровно, как не смогла бы намотать ни одна человеческая рука. Карандаши были заточены с безупречной симметрией, и грифель каждого сиял, как маленький черный бриллиант.

— Да, улыбка у тебя и правда хорошая, о милая Марта.

Он подправил улыбку у кукольной швеи, легонько проведя пальцем по ее фарфоровым губам, чтобы тут же ахнуть:

— Ох, Генри! Да что же с тобой?

Всплеснув руками, старый мастер взял с полки куклу мужчины, одетую в темную одежду с игрушечной чашкой кофе, и поправил его куртку.

— Ну вот... ох, разбаловались вы у меня... — он посмотрел на молчаливую куклу, сидящую сейчас у кассы. — Милая моя, ты за ними следи, а то им, знаешь... дай волю, они и улыбаться перестанут. А хмуриться в этой лавке... — он с улыбкой погрозил пальцем, широко улыбаясь.

Улицы Фрайберга были залиты солнечным светом, освещающим улыбающихся людей, которых мужчина вежливо приветствовал, периодически ища среди них идеальную улыбку, которую он мог бы подарить своей любимой кукле. Или кому-то из тех, что еще лежат на полке и ждут своего часа. Солнечный свет падал на мостовую ровно, и тени от прохожих были словно нарисованными.

— О, мастер Тобиус, здравствуйте! — улыбнулся бариста старому мужчине, наливая в стаканчик кофе. Высокий мужчина в длинном пальто с деловым портфелем принял кофе и поднес ко рту. Движение его руки было будто он делал так множество раз.

— Прелестная погодка сегодня, не правда ли? — продолжал улыбаться бариста.

Тобиус положил свои пухлые мягкие ладони на стойку и прищурился, разглядывая меню позади собеседника. Меню было написано красивым каллиграфическим почерком, но буквы были неподвижны и безучастны.

— Хм... сегодня я бы хотел что-то сливочное, мой друг! Как насчет флэт уайт? Хо-хо, да не пожалей молока!

Бариста широко улыбнулся, голова же его повернулась к аппарату. Пальцы слегка стукнули о металл автомата, когда он принялся готовить напиток.

— Приятного аппетита, мастер! — улыбка на лице мужчины была искренней, как и блеск его темных глаз.

Мастер Тобиус принял стаканчик и вдохнул аромат кофе, отдающий приятными нотками кофе и пластика. Мужчина в длинном пальто сидел у окна и с неизменной улыбкой подносил стаканчик кофе ко рту.

Вечером мастер налил молока и посадил рядом любимую фарфоровую куклу:

— Дорогая моя, ну что... хо-хо-хо, — он расхохотался, и его живот колыхнулся от смеха, а мужчина придержал его своими мягкими ладонями. — Разбудишь меня, когда придет домовой? Это молоко для него... эх, знать бы, как он улыбается? Наверняка...

Мужчина провалился в сон, так и не закончив предложение. Кукла уставилась на мужчину своим лицом без глаз, и когда-то он нарисует ей эту самую красивую улыбку.

— Хо-о-а-а-х... доброе утро, моя дорогая! — улыбнулся мужчина, едва луч солнца снова коснулся его глаз сквозь приоткрытое окно. — Что, он снова не пришел? Ничего, завтра придет, да? — вздохнул мастер и выпил молоко.

С куклой в руках он спустился и привычным движением поправил на полках несколько кукол, которые будто бы снова жили своей жизнью, пока он не видел. Расчесывая каштановые волосы кукле с очками, у которой в руках была книга, мастер и не заметил, как в его лавку вошел почтальон. Колокольчик над дверью звякнул, но звук получился ярким и звонким, словно его воспроизвела музыкальная шкатулка.

— Доброе утро, мастер Тобиус! — бодрым тоном проговорил молодой парень, чей голос прозвенел, как стеклянный колокольчик, настолько он был звонким и певучим. — Прелестная погодка сегодня, не правда ли?

— О, сегодня просто великолепное утро, правда-правда! — улыбнулся мастер, отмечая про себя, что эта улыбка подошла бы тому мужчине с полки, у кого в руках чашка кофе. — Чем я могу вам помочь, друг мой?

— О! У меня для вас прекрасные новости, мастер! — звонко отчитался почтальон и протянул плотный конверт с желтой сургучной печатью. Печать была теплой на ощупь, хотя письмо проделало долгий путь. — Сегодня в нашей библиотеке выставка новых картин и книг! Надеюсь увидеть вас, мастер!

— Хо-хо, что за прекрасная новость, друг мой! Я обязательно приду! — кивнул радостно мастер, не прекращая улыбаться, пока разглядывал приглашение. Буквы на конверте были выведены изящным почерком, но чернила не пахли ничем. — До скорого, мои дорогие! Я постараюсь поскорее. — Махнул на прощанье своим дорогим фарфоровым друзьям, мастер и покинул лавку.

В библиотеке многие люди разглядывали картины и изредка обменивались какими-то новостями или сплетнями. Голоса их звучали приглушенно, и ни одно слово не отражалось эхом от высоких сводов зала. Воздух здесь был каким-то пресным, лишенным терпкой глубины, которую обычно дают книжная пыль и время. Картины на стенах изображали пейзажи, и краски на них были яркими, как на только что отпечатанной открытке.

Старый мастер с поклоном и улыбкой поприветствовал высокого мужчину на входе:

— О, вы здесь? Здравствуйте-здравствуйте!

Мужчина поклонился в ответ и широко улыбнулся, и проговорил, не переставая улыбаться:

— Рад вас видеть, мастер Тобиус! Прелестная погодка сегодня, не правда ли?

Улыбка держалась на его лице ровно столько, сколько требовал этикет, а когда он заканчивал фразу, губы возвращались в исходное положение с легкой задержкой, будто сменялся запоздалый кадр.

— О, сегодня снова выдался очень хороший день, мой друг! — мастер посмотрел на сияющую улыбку, которая, впрочем, не была столь яркой, чтобы он захотел бы ее перерисовать, но глаза встречающего мужчины блеснули, отражая свет ярких ламп под потолком. Лампы горели ровным белым светом, отражающимся в улыбках и взглядах приглашенных гостей.

Люди кланялись и здоровались, отмечая сегодня особенно прелестную погоду, и ведь правда, ни облачка на небе не было. Хотя никто из них не смотрел в окна. Мастер двигался сквозь толпу медленно, как сквозь воду, и каждая улыбка и кивок откладывались в его памяти аккуратными карточками: вот — вежливая, с ямочкой на левой щеке, подходит для фарфорового мальчика с барабаном, а вот эта — широкая, но пустая, для купца за прилавком.

— Душа моя! Моя дорогая! — мастер увидел свою давнюю подругу, и уголки его губ растянулись, обнажая ряд белых ровных зубов, а в уголках глаз собрались добрые смешинки. — Как я рад тебя видеть, моя подруга! Как ты хорошо выглядишь! Это платье тебе очень идёт!

Женщина с книгой в руках улыбнулась в ответ и подала свою белоснежную руку для поцелуя. Рука была прохладной и гладкой, настолько идеальная, чуть светящаяся изнутри белизна, что напоминала глазурь на дорогом фарфоре. Мастер тут же поклонился и поцеловал её, стараясь не сжимать пальцы слишком сильно, чтобы не повредить.

— Вы сегодня тоже особенно хороши, мастер! — хохотнула женщина, прикрывая рот тоненькой ладошкой. Движение это было изящным и точным, как у механической балерины из музыкальной шкатулки.

Но от острого взгляда мастера не укрылась идеально очерченная линия губ, и улыбка, которую он наконец-то нашел для одной из своих прекрасных кукол. Это была не просто вежливая улыбка или привычная сияющая маска. В ней была глубина, тепло родного дома и легкая грусть в уголках губ, напоминающая старому человеку последний луч солнца перед закатом. Уголки его губ дрогнули, а глаза слегка прищурились:

— Позвольте мне узнать ваше имя, моя дорогая?

Вернулся мастер в лавку слишком поздно, и на улице уже ритмично стрекотали сверчки, а свет в окнах не горел почти ни у кого.

— Лара, моя дорогая Ларочка... — улыбка не сходила с лица мужчины, пока он новыми карандашами выводил идеальные линии для своей куклы, сидящей за кассой. Карандаш скользил по фарфору с тихим, шелковым шорохом, оставляя за собой будто бы теплую жизнь. — Этого тебе и не хватало... смотри-ка, хо-хо-хо... самая красивая улыбка...

Он отложил карандаш, и тот покатился по столу, застыв у самого края. В лавке стало так тихо, что мастер мог слышать, как бьётся его сердце. Он бросил взгляд на полки с остальными своими фарфоровыми друзьями. Они сидели ровными рядами, и в полумраке их улыбки казались застывшими, но живыми, как фотографии дорогих сердцу людей.

— Теперь, друзья мои, — прошептал мастер, и голос его был теплым, как молоко, — мне бы хотелось дождаться первого снега. Говорят, когда снежинка падает на фарфор и не тает, в ней живет искорка. Соберу две такие, и будут у моей Лары самые добрые глаза на свете!

Кукла сидела за кассой и смотрела в темноту с пустым лицом, но идеально очерченной улыбкой. Лара издала хрустальный звук, похожий на смех, и мастер улыбнулся ей в ответ. Марщинки в уголках его глаз собрались и мастер посмотрел в окно, где люди с сиющими глазами и добрыми взглядами проходили мимо его мастерской.