Красная чума: Глава 1⁠⁠

Бухгалтер сидел на краю стула и держал шапку обеими руками. Шапка была старой, с залоснившимся козырьком, и от неё пахло мокрой шерстью. Он успел снять пальто, но не успел согреться. В комнате на втором этаже было душно от табака, керосиновой печки и четырёх человек, которые молчали дольше, чем требовала обычная служебная беседа.

Вера Соколова перелистнула тонкую папку. Бумаги в ней были аккуратно подшиты, страницы пронумерованы карандашом. Она сама поставила цифры утром, чтобы потом не тратить время на поиски.

— Вы утверждаете, что бланки накладных забрали из сейфа в ночь на третье октября?

— Я не утверждаю, товарищ лейтенант. Я сказал, что утром их не было.

— Сейф открывали?

— Открывали.

— Кто?

Бухгалтер облизнул губы.

— Начальник отдела. И я.

— После того как обнаружили пропажу?

— Да.

— До этого?

Он посмотрел на человека у окна. Тот был старше, в форме без знаков различия, и всё время курил, не стряхивая пепел. Бухгалтер перевёл взгляд обратно.

— Не помню.

Вера закрыла папку.

За окном с коротким стуком бился мокрый снег. Стекло темнело, в нём отражалась лампа под зелёным абажуром и спина курящего сотрудника. Вера видела его лицо только в мутном отражении: тяжёлый подбородок, светлая полоска на лбу, пальцы с жёлтыми ногтями. Он не был начальником бухгалтера. Начальник, судя по интонациям, сидел рядом с дверью и делал вид, что занят собственными мыслями.

— Вы приносили мне справку, — сказала Вера. — В ней указано, что сейф вскрыли в семь часов сорок минут.

— Так и было.

— А сейчас вы говорите, что обнаружили пропажу утром. Во сколько именно?

— Около семи.

— Около семи — это до вскрытия или после?

Бухгалтер сжал шапку сильнее. На его большом пальце выступила белая полоска.

— До.

— Почему в справке другое время?

— Мне сказали так написать.

— Кто?

Он опять посмотрел на окно.

Вера не стала повторять вопрос. Повторение редко помогало. Люди начинали защищать первую ложь, даже если она была случайной. Страх имел собственную логику: заставлял держаться за уже сказанное, потому что отступить казалось опаснее.

Она вынула из папки один листок.

— Здесь подпись заведующего складом. Вы её узнаёте?

— Да.

— Его фамилия написана через «о». В остальных документах через «а».

Бухгалтер поднял глаза.

— Он неграмотный человек. Может, ошибся.

— В подписи?

— Не знаю.

— А в накладной?

— Это не моя работа.

— Вы бухгалтер.

— Я не занимаюсь почерками.

Курящий у окна впервые повернул голову. Пепел с сигареты упал на подоконник.

Вера заметила, что у бухгалтера дрожит левое колено. Не от холода. На лбу у него выступили мелкие капли, хотя печка давно перегрела комнату. Он боялся не её. Это было понятно с первого вопроса: страх перед следователем обычно был прямым и тупым, человек старался угадать, что от него хотят. Этот же боялся сказать что-то лишнее тем, кто останется после её ухода.

Она положила листок обратно.

— Я не спрашиваю вас о подписях, товарищ Громов. Я спрашиваю, где вы были второго октября после девяти вечера.

— Дома.

— Один?

— С женой.

— Адрес.

Он назвал улицу, номер дома, квартиру. Быстро, без запинки. Вера записала.

— Жена подтвердит?

— Конечно.

— Хорошо. Теперь скажите, кто в вашем отделе имел доступ к печати транспортного управления.

Бухгалтер молчал.

Начальник у двери тяжело вздохнул. Вера не посмотрела на него. Ей не нравилось, когда за свидетелем сидело начальство, но убрать его она не могла: формально беседа велась в ведомственной конторе, и хозяева помещения считали себя участниками каждого разговора. Формально они были правы. Формальности иногда служили порядку, иногда — прикрывали трусость. Приходилось различать.

— Громов, — сказала она ровно. — Назовите фамилии.

— Печать лежит в канцелярии.

— Ключ от канцелярии.

— У секретаря.

— Ещё.

— У начальника отдела.

— Ещё.

Он провёл ладонью по шапке.

— У меня был запасной.

— Был?

— Я его потерял летом.

— Когда сообщили?

— Я не сообщал.

— Почему?

— Думал, найдётся.

— Нашёлся?

— Нет.

Вера сделала пометку на полях. Чернила в авторучке были густые, холодные, и перо чуть царапало бумагу.

— Вы потеряли ключ к печати, не сообщили об этом и считаете, что это не имеет отношения к пропавшим бланкам?

— Я не сказал, что не имеет.

— Тогда почему вы ждали, пока я спрошу?

Он развёл руками. Жест получился жалкий и осторожный.

— Потому что меня за это посадят.

— За потерю ключа вам придётся отвечать. За попытку скрыть потерю — тоже. Но сейчас вы можете помочь разобраться, кому понадобились поддельные накладные.

— Я ничего не подделывал.

— Я вас пока в этом не обвиняла.

— Все так говорят.

— Не все.

Он замер, разглядывая её. Вера знала, как она сейчас выглядит: мокрые пряди тёмных волос выбились из-под платка у висков, воротник пальто был поднят, перчатки лежали на коленях. Она не снимала пальто, потому что рассчитывала закончить быстро. Уже почти час назад рассчитывала.

Человек у окна докурил сигарету, раздавил окурок в блюдце и сказал:

— Товарищ лейтенант, может, хватит? У нас праздничный день. Громов не на допросе.

— Я вижу, — ответила Вера. — Поэтому и задаю вопросы.

— Он бухгалтер, не преступник.

— Это выяснится.

Начальник возле двери кашлянул.

— Громов, отвечайте. Не стройте из себя ребёнка.

Бухгалтер вздрогнул от его голоса сильнее, чем от слов Веры. Вот это было уже полезнее любой подписи. Она отметила про себя: начальник знает больше, чем показывает. Или Громов уверен, что знает.

— Запасной ключ я отдал, — выговорил бухгалтер.

В комнате никто не пошевелился.

— Кому? — спросила Вера.

— Я не знаю фамилии.

— Вы отдали ключ человеку и не знаете фамилии?

— Он приходил от районного снабжения. В августе. Сказал, проверка. Показал удостоверение.

— Как выглядел?

— Невысокий. В очках. Серое пальто. Портфель.

— Возраст?

— Лет сорок. Может, больше.

— Говор?

— Обычный.

— Особые приметы?

Бухгалтер беспомощно покачал головой.

— Он расписался в журнале?

— Нет.

— Почему?

— Я… Я хотел, чтобы он расписался. Он сказал, потом.

— И вы отдали ключ?

— Он сказал, что распоряжение из управления.

Вера повернулась к начальнику.

— Журнал проверок есть?

— Есть.

— Принесите.

Тот недовольно поджал губы.

— Сейчас?

— Да.

— Товарищ лейтенант, на улице праздник. Архивариус ушёл.

— Журнал не в архиве.

— Не вам решать, где у нас журналы.

Вера застегнула папку.

— Тогда я отмечу, что доступ к журналу предоставлен не был.

Он посмотрел на неё с тем выражением, которое она уже видела много раз: не открытая угроза, а подсчёт того, насколько далеко можно зайти без последствий. Молодая сотрудница, не из местных, без громкой фамилии. С ней можно говорить через зубы. Пока она не подняла трубку.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил он.

— Ничего. Я сказала точно.

Курящий мужчина тихо хмыкнул.

Начальник резко взял со стола телефон, снял трубку, но не набрал номер. Несколько секунд слушал гудок, потом положил обратно.

— Принесут журнал, — сказал он.

— Хорошо.

Вера поднялась. Ноги у неё затекли, в носках было влажно, и от этого злилась каждая мелочь. Она собрала бумаги, проверила, на месте ли служебное удостоверение во внутреннем кармане, поправила ремешок часов. Без двадцати шесть. Сумерки за окном давно превратились в вечер.

Если ей повезёт, она успеет купить по дороге хлеб, а дома будет горячий чай. Мать скажет, что чай давно остыл, и тут же поставит чайник заново, стараясь не показать, что ждала. Вера ответит, что не надо было ждать. Мать фыркнет. Всё будет как обычно, и в этом не было ничего плохого.

Бухгалтер вдруг сказал:

— Товарищ лейтенант.

Вера остановилась.

— Да?

— Я правда не знал, что там возят.

— Где?

— По этим накладным.

— А что там возили?

Он закрыл рот.

— Громов.

— Я слышал только, что это не продукты. И не ткань. Я ничего не видел.

— От кого слышали?

— От кладовщика. Он пьяный был. Болтал.

— Когда?

— В сентябре.

— Где кладовщик?

— Уволился. На прошлой неделе.

— Адрес известен?

— Может быть, в отделе кадров.

Вера кивнула.

— Напишите всё, что помните. Не красиво. Точно.

Она положила перед ним чистый лист и карандаш. Бухгалтер взял карандаш, но писать не начал.

— Мне можно домой? — спросил он.

— Пока нет.

— Но праздник.

— Праздник никуда не денется.

Это прозвучало суше, чем она хотела. Она видела, как он опустил голову, и чуть смягчила голос:

— Напишите. Потом решим.

Когда она вышла из комнаты, коридор конторы встретил её холодом и запахом варёной капусты. Где-то в глубине здания играло радио. Торжественный голос говорил о стойкости, победах, трудовых свершениях, но сквозь помехи слова распадались на отдельные глухие звуки. Вера застегнула пальто до подбородка и спустилась по лестнице.

На площадке первого этажа женщина с ведром ругалась с дворником из-за протекающей трубы. У женщины была красная косынка, мокрая по краям, а у дворника — орденская планка на вытертом пиджаке. Они спорили с такой серьёзностью, будто от трубы зависело устройство государства.

Вера миновала их, вышла во двор и сразу почувствовала, как холод пробрался под воротник.

Снег шёл неуверенно, тяжёлыми крупными хлопьями. Он ложился на чёрную воду в колеях, таял на брусчатке, лип к подолам пальто. Двор был тесный, с сараями, облупленной стеной и единственным фонарём над аркой. Из арки тянуло улицей: углём, железом трамвайных проводов, мокрой шерстью и хлебом.

Вера постояла секунду под козырьком, натягивая перчатки. В кармане лежала папка с показаниями Громова, в другом — кошелёк и сложенный платок. Она машинально проверила оба кармана, потом пошла к арке, осторожно обходя ледяные лужи.

Москва после праздничных мероприятий не успокаивалась сразу. Она сбрасывала шум постепенно, с упрямством человека, который слишком долго не спал и теперь не может заснуть. На фасадах домов мокли красные полотнища. Ветер толкал их к стенам, и они прилипали к штукатурке, тяжёлые, потемневшие от снега. Над перекрёстком висел транспарант; буквы расплывались в сыром воздухе, но Вера и без того знала, что там написано.

Громкоговоритель на углу хрипло доигрывал марш. Духовые инструменты пробивались через треск, то пропадали, то возвращались. Возле булочной стояла очередь. Люди держались под навесом, прижимали к груди авоськи и талоны, переступали с ноги на ногу. Вера увидела мальчика лет семи в слишком большом ватнике. Он махал бумажным флажком, пока мать не отняла его со словами:

— Размочишь. Дома помашешь.

Мальчик обиделся, но через минуту опять вытянул флажок из-за её спины. Вера поймала его взгляд. Он смотрел на неё внимательно, как смотрят дети на людей в форме, пытаясь угадать, строгие они или нет. Она коротко кивнула ему. Мальчик выпрямился и спрятал флажок за пазуху.

У витрины гастронома стояли двое мужчин в шинелях. Один был без руки по локоть, пустой рукав аккуратно заправлен в карман. Второй, седой, с узким лицом, что-то рассказывал, оживлённо стуча пальцем по стеклу. За стеклом лежали банки с консервами, колбасы, аккуратные пирамидки мыла. Витрина выглядела праздничнее, чем жизнь вокруг неё. Вера знала, что большинство стоявших у стекла ничего не купят. Всё равно смотрели.

Она свернула к трамвайной остановке. Рельсы блестели, чёрные от воды. Трамвай подошёл почти сразу, скрипнул тормозами и выпустил на тротуар людей: женщину с ребёнком на руках, старика в ушанке, двух девушек в одинаковых серых пальто, пожилого мужчину с букетом хризантем, завёрнутым в газету.

Вера вошла в вагон последней. Внутри было жарко и тесно. Стёкла запотели, на них пальцами были выведены чьи-то имена и неразборчивые круги. Пахло мокрой одеждой, табаком и дешёвым одеколоном. Кондукторша продиралась по проходу, щёлкая компостером.

— Передаём за проезд. Не толкаемся. Товарищ в шинели, не стойте на подножке, дверь не закроется.

Вера взялась за холодную перекладину. Вагон тронулся, качнулся, и ей пришлось упереться плечом в стекло. За окном медленно поплыли мокрые улицы.

Она любила Москву без нежности и без восторга. Любить её как открытку было бы странно: слишком много здесь было трещин, тесных комнат, очередей, чужого горя, которое слышалось сквозь стены коммуналок. Но город умел жить дальше. После войны он ходил неровно, экономил хлеб, латал крыши, отмывал копоть с фасадов. В нём были пустые рукава, таблички с фамилиями погибших, женщины, которые носили письма в карманах годами. И всё-таки трамваи звенели, дети тянулись к сладостям, парикмахерские открывались утром, а на праздники люди выходили на улицы, потому что им было нужно видеть друг друга живыми.

Вера не любила парады. На них всегда было слишком много одинаковых лиц и слишком мало настоящей радости. Но сегодняшний город не был одинаковым. Женщина в старом каракулевом воротнике несла домой две буханки, прижав их к животу, как ребёнка. Молодой парень в рабочей куртке держал за руку девушку и пытался прикрыть её от снега газетой. Двое мальчишек дрались за красный воздушный шар, уже почти сдувшийся. Около кинотеатра под козырьком курили курсанты, громко споря о футболе.

Трамвай остановился у площади. Вера собиралась выйти здесь и пройти пешком, срезав путь через переулки. Впереди виднелись огни, и ей вдруг захотелось тишины кухни сильнее, чем еды.

Она протиснулась к выходу.

— Товарищ лейтенант!

Голос был знакомый. Вера обернулась.

У дверей стоял милиционер в мокрой плащ-палатке, с красной повязкой на рукаве. Лицо его она знала смутно — дежурил иногда у здания управления, фамилию, кажется, называли при ней один раз. Рыжий, коренастый, с прищуром от ветра.

— Соколову не ошибёшься, — сказал он, когда она сошла на тротуар. — Даже в таком тумане.

— Это снег.

— На празднике всем ясно, что снег. На службе — туман.

— Вы философствуете по расписанию?

— Сегодня исключительный день. Дежурство с полудня, начальство обещало сменить в шесть. Уже почти шесть, а у них, видно, часы идут по революционному календарю.

Вера поправила платок под воротником.

— Значит, сменят к следующему ноябрю.

Милиционер усмехнулся.

— Куда направляетесь?

— Домой.

— Смелый план.

— Пока не запрещён.

— Не сглазьте.

Он сказал это шутливо, но глаза у него были усталые. На перекрёстке люди обходили милицейский пост, не глядя в его сторону. Вера заметила, что у трамвайной остановки стоит санитарная машина. Белая, без привычной надписи на борту, с затемнёнными окнами. Двигатель работал. Возле неё курили двое мужчин в длинных халатах поверх пальто.

— А это что? — спросила Вера.

Милиционер посмотрел туда и пожал плечами.

— Кому-то стало плохо.

— Кому?

— Не знаю. Спросите у санитаров, если они захотят говорить.

— Они здесь давно?

— Минут двадцать.

Вера проследила взглядом за машиной. Дверцы были закрыты, но на ступеньке лежал комок марли, мокрый и серый. Ветер подхватил его, пронёс по мостовой и прижал к колесу.

— Отравился, говорят, — добавил милиционер. — В буфете, что ли. Или драка была. Праздник, сами понимаете.

— Драка и отравление — разные вещи.

— Для рапорта, конечно. А для тех, кто стоит на холоде, одинаково неприятные.

Вера кивнула.

— Берегите горло.

— Вам бы тоже. Голос у вас хрипит.

Она хотела ответить, что голос у неё не хрипит, но в этот миг к горлу подступила лёгкая тошнота. Резкий запах жареных пирожков из ларька смешался с табаком и бензином. Вера отвернулась, сделала медленный вдох холодного воздуха. Пустой желудок напомнил о себе неприятной судорогой.

— Ничего, — сказала она. — Просто давно не ела.

— Тогда берите пирожок. Сегодня, говорят, с мясом.

— «Говорят» — плохой аргумент.

— А вы, товарищ лейтенант, никогда не верите людям?

— Верю. Но не всем сразу.

Милиционер снова усмехнулся. Вера пошла дальше, слыша за спиной его голос: он останавливал двух мальчишек, решивших перебежать улицу перед трамваем.

Снег усиливался. Он уже не таял сразу на плечах, собирался белой крупой на рукавах пальто. Вера держала руки в карманах и шла быстро, обходя толпу. Улица была полна движения, хотя праздничные колонны давно разошлись. Кто-то торопился к родственникам, кто-то возвращался из гостей, кто-то просто не хотел сидеть дома.

На углу у овощной лавки спорили две женщины. Одна утверждала, что в соседнем квартале милиция перекрыла подъезд, потому что «мужик бросался на людей». Другая отмахивалась: пьяный, наверное, вот и вся тайна. Третья, с авоськой, полной картошки, сказала, что видела военный грузовик и что военные по пустякам не приезжают.

— Военные и за картошкой приезжают, если дать им адрес, — отрезала первая.

Вера прошла мимо, не замедляя шага. Слухи были городской болезнью, особенно после праздников, когда все уставали, выпивали, теряли детей в толпе, ругались, мирились и придумывали объяснения любой закрытой двери. Пьяный мог напасть на прохожего. Военный грузовик мог везти что угодно. Санитарная машина могла стоять на улице по десятку причин.

Но она всё равно запомнила место, время и слова про перекрытый подъезд.

У булочной она остановилась. Очередь двигалась медленно, но хлеба в лотках ещё было достаточно. Вера почти встала в конец, потом посмотрела на часы. Без десяти шесть. Если встать, домой она попадёт не раньше семи. Мать будет ворчать. Не из-за хлеба: хлеб дома оставался, она видела утром половину буханки. Из-за того, что Вера снова не предупредила.

Она уже сделала шаг к очереди, когда рядом тихо затормозила чёрная «эмка».

Машина стояла у тротуара так, что её сразу заметили. Не нарочно, подумала Вера, но и не слишком осторожно. В праздничный вечер редкие служебные автомобили выделялись сильнее обычного. На переднем сиденье сидел водитель в фуражке, рядом — молодой сержант с папкой на коленях.

Задняя дверца открылась.

Сержант вышел и подошёл к Вере.

— Товарищ лейтенант Соколова?

— Да.

— Вас вызывает майор Левин. Немедленно.

Вера не села в машину.

— Куда?

Сержант моргнул.

— На Лубянку.

— По какому делу?

— Мне не сообщили, товарищ лейтенант.

— Кто передал распоряжение?

— Дежурный по управлению. Сказал найти вас быстро.

— Где нашли?

— Нам дали маршрут.

Это было уже точнее, чем она ожидала. Значит, её отслеживали не случайно. Или знали, где закончится встреча с Громовым. Вера посмотрела на служебный номер машины, на папку в руках сержанта, на водителя. Тот не смотрел на неё, но пальцы его так крепко лежали на руле, что костяшки побелели.

— Майор Левин сказал, по какому вопросу? — спросила она.

— Нет.

— Он на месте?

— Да.

— Кто ещё на месте?

Сержант открыл было рот, но водитель сказал из машины:

— Товарищ лейтенант, велено без задержки.

Голос у него был обычный, усталый. Не приказной. Он не пытался изображать тайну, просто хотел выполнить поручение и закончить его.

Вера ещё раз посмотрела на очередь у булочной. Женщина впереди переступала с ноги на ногу, пряча лицо в меховом воротнике. Хлеб лежал за стеклом тёплыми тёмными буханками. Вера почувствовала нелепое раздражение: вечер у неё забирали не каким-то громким происшествием, не срочной операцией, а чужой неопределённостью.

— Это приказ или просьба? — спросила она.

Сержант выпрямился.

— Приказ.

— Тогда говорите сразу.

Она села на заднее сиденье. Сержант устроился рядом, захлопнул дверцу. Машина тронулась.

Внутри пахло сырым сукном, кожей и бензином. На полу валялся сложенный брезентовый плащ, на сиденье лежала газета с размокшим краем. Вера сняла перчатку, достала из кармана блокнот и записала: «Громов. Ключ. Сентябрь. Кладовщик». Рука чуть дрогнула на последнем слове от толчка.

— Вам плохо? — спросил сержант.

— Нет.

— Лицо бледное.

— В машине темно.

Он смутился и отвернулся к окну.

Вера убрала блокнот. Ей и правда было не по себе. Не от болезни, не от страха — от голода, духоты и запаха бензина. Она закрыла глаза на секунду, потом открыла. Через стекло тянулись улицы, размазанные мокрыми огнями.

— Вы давно у майора Левина? — спросила она.

Сержант насторожился.

— Я не у майора. Я при дежурном.

— Тогда почему вы знаете, что он ждёт именно меня?

— Мне сказали передать.

— Слово в слово.

— «Доставить товарища лейтенанта Соколову немедленно. Майор Левин ждёт». Так и сказали.

— Кто сказал?

— Дежурный.

— Фамилия?

Он помедлил.

— Товарищ лейтенант, я не знаю.

Вера посмотрела на него. Молодой, может, двадцать лет, лицо ещё почти мальчишеское, на подбородке след от недавнего бритья. Он не лгал умело. Скорее всего, и правда не знал или решил, что безопаснее не знать.

— Хорошо, — сказала она. — Не знаете — не надо придумывать.

Сержант кивнул, благодарно и неловко.

Машина свернула в переулок, где движение было перекрыто. Поперёк улицы стоял военный грузовик, борта закрыты брезентом. У грузовика дежурили двое солдат с винтовками. Возле арки соседнего дома милиционер отгонял любопытных.

— Проезд закрыт, граждане. Обходите по другой стороне.

— А что случилось? — кричала женщина в клетчатом платке.

— Технические работы.

— Какие работы вечером?

— Гражданка, отойдите от ленты.

Продолжение: https://author.today/work/651081