Код\а⁠⁠

...при слове «Тибет» в сознании Аюми вспыхнула картинка. Непрошеная, как сбой в системе. Маленькая девочка в яркой одежде сидит посреди заснеженного двора и ловит языком падающие снежинки. Но в этой идеальной, почти пасторальной сцене был изъян, который превращал её в кошмар. Снежинки были серыми, как пепел...

***

Она пришла по дороге, которой больше не было, из-за перевала, слившегося с потухшим небом. На подошвах её ботинок было что-то, похожее на влагу из ручья, когда-то бежавшего рядом с деревней. Теперь там не было воды, только сухие камни и полосы пыли. Но с каждым её шагом на серый, как пепел, снег, падали капли. Это были не капли воды. Это были капли звука.

Я знала: когда они высохнут, последняя тишина съест всё. Поэтому я опустилась на колени, коснулась пальцем темной точки и втёрла её в ткань земли, как мы когда-то втирали масло в лепёшку.

— Ты умеешь замечать, — сказала незнакомка.

Её голос был как чай: не сладкий, не горький, просто тёплый, как ладонь, которую забыли отпустить. Голос, у которого не было эха, потому что не от чего было отражаться.

Я смотрела на неё и не сразу поверила, что она настоящая. Она казалась нарисованной — как те картинки, что иногда появляются на стенах, если долго смотреть на свет. Она была похожей на рисунок, который пытается притвориться человеком. Её очертания были слишком чёткими, а цвета — слишком ровными, будто кто-то забыл добавить тени. Казалось, что, если я моргну, она исчезнет. Но она не исчезла.

Она положила рядом со мной маленький серый камень. На камне мигнул фиолетовый глаз, и тут же зажмурился, будто испугался света.

— Это память, — сказала она. — Внутри него — целый мир и тепло одной руки. Этого хватит ненадолго. Здесь всё уходит быстро.

— Меня зовут Падма, — прошептала я.

— А меня звали столько раз по-разному, что трудно выбрать, — сказала она. — Пусть будет Аю. Сегодня я — Аю.

Она оглядела пустые очертания домов, которые едва проступали сквозь серую дымку.

— Ты здесь одна?

— Да, — ответила я.

Мы сидели, и тишина слушала нас, облизываясь. Рядом со мной лежала Книга. Её страницы были гладкими и пустыми, как небо. Но стоило мне приоткрыть её, как из-под обложки хлынули символы — стаи птиц из застывших чернил, которые на мгновение вспомнили, что у них есть крылья.

— Закроешь — они исчезнут, — сказала я, не глядя на неё. — Откроешь до конца — исчезнешь сама.

Аю молча смотрела на Книгу.

Я подумала. Если исчезнет тот, кто читает… что станет с рукой, которая держит то, что он читает?

***

Когда Аю поднесла руку к Книге, страницы зашептали.

Это были не слова. Это были голоса всех, кто когда-то читал её, и не только её. Голоса всех тех, кто удерживал этот мир своим вниманием. Они говорили на языке, у которого не было единого алфавита, но был один ритм — ритм сердца, которое бьётся в последний раз, чтобы дать жизнь новому сердцу.

— Ты знаешь, что случится, если ты начнёшь писать? — спросила я.

— Да, — сказала Аю, и её нарисованные очертания на мгновение стали почти плотными. — Я перестану быть человеком.

— А если не начнёшь?

— Мир перестанет быть.

— Но ты не знаешь, что будет, если ты напишешь.

— Никто не знает, что будет, если начать писать, — ответила она, и её голос был голосом всех, кто когда-либо стоял перед чистой страницей. — Но, если не начать — ничего не будет.

Аю подняла руку. Её пальцы дрожали, как тень на воде.

Будет ли то, что она напишет, жизнью или смертью? Что станет с ней, что станет со мной, что станет с Книгой, что станет с голосами тех, кто когда-то жил на её страницах?

Но Аю уже знала: если она не попробует это, исчезнет всё. Даже мир, который был уже мёртв.

Я смотрела на её руку — бледную, тонкую, застывшую в воздухе, как мотылёк, который решает, взлететь или упасть. И тогда я сделала единственное, что ещё имело смысл в этом исчезающем мире.

Я протянула ей свою руку.