Христазасранцы. Окончание...⁠⁠

Под высокими сводами полуразрушенного купола, эхом разносились хлопки крыльев потревоженных птиц. Более смелые или ленивые голуби, сидя на выступах стен и карнизах проемов, внимательно следили за неожиданными гостями, вторгшихся в их спокойный мир. Воздух пах пылью и птичьим помётом. Мутные лучи вечернего солнца, проникающего сюда сквозь глазницы верхних разбитых витражей, ложась на стены, проявляли узоры отвалившейся штукатурки, с редкими кусками чудом сохранившейся росписи. То тут, то там, на случайного зрителя смиренно смотрел половиной лица какой-то святой, заставлял трепетать едва проступающий перст, торчащий из кирпичной кладки или грустила потрескавшаяся Богоматерь, оставшаяся без своего младенца. Большой круглый зал средней части, где когда-то был престол и алтарь, переходил в прямоугольное помещение притвора и соединялся с колокольней. Всюду царствовала разруха. Вдоль стен кренились скелеты деревянных стеллажей, когда-то на себе несущие нужные и полезные вещи, повсюду витал дух заброшенности и никчемности. Пол был засыпан каким-то мусором, остатками мебели, гнилыми ящиками, в перемешку с полуистлевшим, рассыпанным по-всюду архивом, когда-то собранным, а потом вдруг забытым. На месте алтаря ржавела большая железная печка-буржуйка, с уходящей в заколоченное окно трубой и раскрытой пастью поддувала.

Ребята сначала вместе молча ходили по большому залу, пиная ногами, всюду разбросанные старые канцелярские книги, и озирались на стены и потолок, потом, увидя нишу в дальней стене, с уходящей, видимо, на колокольню и на второй этаж лестницей, решили разделиться.

- Жень, давай ты на второй этаж по этой лестнице поднимешься , а я с другой стороны, где мы залезали, - предложил Валерка, - Я там книжку одну заприметил, хочу найти и посмотреть.

- А че сразу не поднял и на фига она тебе?

- Да, я сначала не думал что она может быть старая, а ща понял, что может. А у меня отец старинные книги собирает. Вдруг что-то ценное.

- Ладно, давай! Встречаемся там... - Женька махнул на второй этаж средней части церкви, называемой трапезной.

Каменные ступени узкой темной лестницы круто уходили вверх. Поднявшись по ним до второго этажа, Женька оказался на небольшой площадке, с одной стороны выходом на ещё более крутую и узкую лестницу колокольни, с другой в большое вытянутое получердачное помещение с двускатным сводом потолка, пока ещё целого, но с редкими вкраплениями пятен неба. Здесь было тепло, темно, грязно и немного жутко. Медленно и осторожно ступая по хрупкому, усыпанному толстым слоем птичьего помёта, полу, Женька почувствовал, как у него заурчало в животе, а раздавшийся вслед за ним характерный звук, эхом отразился от крыши и стен, и спугнул дремавшего голубя. Женька еле успел добежать до стены, встать за бревно подпорки и резко стащить штаны, как из него с шумом и треском пошёл не принятый организмом набор из керосиновой яичницы с зеленой клубникой и парным молоком.

- Валееер! - проблеял Женька, сидя на корточках. - Слыш, Валер, ты где?

Из темноты послышались приближающиеся шаги и испуганный голос Валерки:

- Жендос, ты здесь? Фу! Это чем так воняет?

- Валер, я тут. Я обосрался. Почти. Ты не мог бы мне бумажки найти. Пожалуйста.

- Вот, блин! Я ща сам обосрусь! Нифига у меня живот прихватило...на тебя видать глядя...

Валерка заметался в темноте в поисках подходящего места и не доходя до Женьки несколько метров, пристроился к той же стене, проявляясь из, начинающих привыкать к темноте Женькиных глаз, светлым пятном своей задницы. Женька заржал, выдавая очередь второй волны, заглушаемую Валеркиным извержением и подхваченным его гоготом.

- Ни фига себе калинка-малинка! - под нескончаемый поток, покатывался Валерка. - Я, кажись, все кеды свои забрызгал...

- Ой, Валер, хорош смешить, а то я никогда не смогу остановиться. Будешь знать, как бабушку не слушать и жрать неспелую ягоду...так, ты, это...книгу-то нашёл? Она бы сейчас нам очень пригодилась.

- Да, вот она...я с ней в обнимку тут сижу...В.Г. Белинский, «Избранные философские сочинения» издание сорок первого года...

Из полумрака послышался хруст отрываемых страниц, голос Валерки «держи», звук летящей книги и приземления недалёко от Женьки...

- Постарайся там очень много страниц не вырывать...и лучше из предисловия. Папке хочу привезти...ему Белинский нравится...

Наконец продриставшись под сенью храма и утеревшись словами классика, наши герои решили взобраться на колокольню, дабы окинуть взором сей суетный мир. Из-за полного разрушения одного из лестничных пролетов, ведущих на верх, суетный мир остался неокинутым. Спустившись опять вниз и убедившись в отсутствии каких-либо интересностей, ребятам стало скучно.

- Жень, давай искать выход где-нибудь здесь, внизу. Мне там, - ткнув вверх, сказал Валерка, - совсем не хочется опять скакать, как обезьяна.

- Давай найдём какую-то железку и попробуем отодрать вон те доски. - показал Женька на заколоченный проем.

Они разошлись по сторонам и вскоре их поиски увенчались подходящей по размеру трубой. Применяя закон Архимеда, они смогли отогнуть несколько загнутых гвоздей и оторвать две широких доски, тем самым образовав лаз, достаточный для того, чтобы через него можно было пролезть.

Оказавшись на свободе, пацаны решили разведать окрестности на предмет чего-нибудь интересного. Они медленно прошлись вокруг церкви, рассматривая старинную и необычайно качественную кладку её стен, обращая внимание друг друга на необычных деталях, причудливых элементах и узорах. Далее они занялись исследованием прилегающей к церкви территории, заросшей травой и кустами, и нашли кое-что интересное. Это были три больших чёрного гранита плиты, укутанных травой, на которых еще можно было разглядеть надписи на дореволюционном алфавите и цифры дат. Знакомые буквы чередовались с незнакомыми, образуя фамилии, имена и звания когда-то захороненных здесь людей.

- Попы, тут лежат, - со знанием дела сказал Валерка. - вон, тот, протодиакон Матвей в 1897 году похоронен, а этот Санютин Иван какойтович, не пойму, в тыща восемьсот восемьдесят каком-то...дальше не понятно совсем... - Валерка показывал отломанной от куста веткой, как учитель указкой.

- Это чё, Валер, их скелеты прям тут и лежат, штоль?! - не поверил Женька.

- А то где ж, конечно! Раньше у церквей всегда хоронили попов и местных богатеев. Скорей всего они там с золотыми крестами

лежат, а то и ещё с чем ценным.

- Да, ладно?! - ошалел Женька. - Слушай, а если...ну, того...откопать попробовать!

- Попробовать, конечно можно, но, думаю, там уже до нас покапались и все нашли...видишь, эти плиты лежат головами в разные строны, а там в кустах ещё есть одна, так она вообще перевёрнута лицом вниз. Рядом с ними есть углубления...да, и сам посуди, за столько лет, местные охломоны, думаешь, если б что-то ценное было под носом, оставили бы лежать в земле...не, Женек, ловить тут нечего...

Поначалу, проникшие в голову Женьки признаки золотой лихорадки, стали бешено размножаться, но под давлением неоспоримых доводов Валерки, постепенно сошли на нет.

- Ладно, айда домой! - поставил точку в сегодняшних приключениях Женька. - Скоро темнеть начнёт, да и жрать уже охота.

В обратный путь они пошли другой стороной, мимо уже закрытых магазинов и местной пивной, прошли по опасному мосту, задержавшись на нем, чтоб поплевать сверху в речку и понаблюдать, как течение несёт на перегонки их плевки, и уставшие и голодные пришли домой.

Дома отца не было. Бабушка сказала, что он останется ночевать у своего закадычного друга - Юрки Петрова. Сама она, готовясь к их приходу, уже нажарила сковородку картошки с луком и укропом, сварила яиц, достала из погреба большую банку соленых огурцов и маленькую грибов. Это были исключительно подберезовики и белые, которые в прошлом году отец насобирал в своих, знакомых с детства грибных местах, а бабушка их засолила по простым, но проверенным временем, рецептам. Ещё на столе была порезанная колбаска и свежий хлебушек, а на печке, ждала своего часа, накрытая тарелкой, миска с оладушками. Они будут поданы к чаю, вместе с баночкой душистого земляничного варенья, которую бабушка каждый год собирает в местном лесочке.

Уплетая за обе щеки свой крестьянский ужин, мальчишки, строя планы на завтрашний день, никак не могли определиться: пойти на рыбалку с удочками, в лес по грибы ягоды или помочь бабе Вере на огороде. Баба Вера сказала, что никаких грибов-ягод в лесу ещё нет, на огороде им делать нечего, так как бочки с водой для полива уже и так полные, поэтому осталась рыбалка, за которую ратовал Валерка.

Чай с оладьями и вареньем сморил ребят окончательно. Они осоловели и наспех умывшись из, брызгающего во все стороны, рукомойника стали укладываться спать. Общими усилиями был разложен большой пружинный диван и бабушка постелила им на двоих, положив две огромные подушки и два лоскутных одеяла заправленных в чистое, но немного отдающим запахом древнего комода, бельём.

Выключив свет в комнате, бабушка сначала повозилась на кухне, пытаясь навести порядок и соскребая остатки еды в пустую консервную банку, а потом пошла в сени, порадовать истомившуюся там кошку, приготовить ведро-туалет и закрыть на ночь кур. Ребята, тем временем, шепотом пообсуждали события этого дня. Они начали давиться смехом, уткнувшись в свои пуховые горы, когда вспомнили про то, какие они оказались засранцы и договорились никому об этом не рассказывать. Когда бабушка, умывшись и раздевшись в темноте, беспрерывно что-то тихо бормоча, взгромоздилась и улеглась на свою высокую перину, Валерка уже сопел, повернувшись к стене. Засыпая, Женька смотрел на кусочек звездного неба, виднеющегося сквозь, наспех зашторенное, маленькое окошко, слушал громкое тикание старинных ходиков, с подвешенными на цепочке грузиками, вот, где-то в углу заскрипел свою серенаду сверчок, в сенях неугомонный кошачий язык, бренчит уже до блеска вылизанной банкой, еле сдерживаясь, квохчет нервный петух, предупреждая о чём-то кошку, по всей деревне поплыла ночная собачья перекличка...

Утром Женьку разбудил надрывающийся петушиный крик. Валерки рядом не было, бабушки и подавно. Висящие на стене часы показывали семь. Женька встал, прошлепал по прохладному полу до умывальника, давя снизу вверх, сложёнными лодочкой ладонями, на свисающий носик, и наполняя их холодной водой, быстро умылся, утерся висящей тут же тряпкой и просунув ноги в стоящие у печки большие чёрные галоши и пошаркал искать Валерку. Во дворе, под истошный крик петуха, Валерка с брезгливым выражением лица, выходил из уборной.

- Доброе сраное утро! - мотая головой, сокрушался Валерка. - не привык мой живот к такому меню.

- Привет! А баба Вера где? - спросил Женька.

- За молоком к соседям пошла. Я пожалуй воздержусь. Чайку хлебну только. К обеду может отпустит. А ты как? - спросил Валерка.

- Да, вроде, уже нормально. Мы на рыбалку-то пойдём?

- Давай. Позавтракаем и пошли. Под мостом предлагаю начать. Только червяков надо накопать.

Валерка повернулся к уже стоящему, над виднеющейся со двора церковью, солнышку, вытянул вверх руки, протяжно зевая и потягиваясь, и вдруг замер в такой позе, пристально и прищуриваясь уставившись куда-то.

- Не понял? - наконец произнёс он. - А где крест? Он же вроде был вчера!

Женька, повернувшись в туже сторону и, поставив ладонь козырьком, пытался рассмотреть то, на что так смотрел Валерка.

- Какой крест, Валер?

- Ну на колокольне же был крест. Наклонённый такой, помнишь?

- Ну, да, был и че?

- Ну, так теперь-то его нет! Смотри!

- Ага! Точно! А где ж он?

- Пошли посмотрим! - Валерка рванул к дому.

По быстрому натянув на себя штаны и кофты, пацаны выбежали из дома в сторону моста, с которого открывался обширный вид на фасад церкви. Креста, действительно, не было. Зато в крыше, той самой трапезной, в том самом месте, где они вчера обосрались, была большая дыра. Она зияла своей чернотой на фоне серой шиферной крыши и из этой черноты торчал ржавый кусок основания огромного креста, который упав, проломил крышу и застрял своей верхушкой в перекрытии, торча вверх ногами. С моста было видно, как редкие прохожие проходя мимо церкви, останавливались, смотрели задрав головы вверх, кто-то крестился, кто-то махнув рукой, шёл дальше, а кто-то, не вынимая из карманов рук, шёл так и не остановившись.

Женька с Валеркой долго молча смотрели на храм, теперь совсем обезглавленный, потом так же молча пошли в дом и, лишь там, стали делиться друг с другом версиями произошедшего. Они долго спорили, приводя, как казалось их детскому разуму, весомые аргументы, начиная от вибраций голубиных крыльев, послуживших толчком каких-то тектонических процессов и заканчивая божьей карой. Когда в дом зашла баба Вера с банкой молока, ребята прервали свой разговор и так получилось, что больше они к нему так и не вернулись. День прошёл в делах и заботах, а вечером Женька с отцом стали собираться на семичасовой автобус, домой в город. За Валеркой родители должны были приехать лишь на следующий день в воскресенье. Простившись с бабушкой до следующих выходных и, оставив ее дома одну, они втроём вышли за калитку и Валерка проводил их до моста. Расставаясь, они по-детски, не задумываясь о скоротечности времени и превратностях судьбы, прощались так, как будто должны будут встретится завтра. Они пожали друг другу руки и со словами «Пока», разошлись по своим дорогам, которые вновь пересеклись, лишь много лет спустя...

Женька с отцом, срезая путь, прошли тропинкой, идущей сначала через яблочные сады, потом через пшеничное поле, плавно поднимавшуюся в горку, и вышли на трассу, невдалеке от автобусной остановки, стоящую напротив памятника, погибшим в войне местным жителям, и дождавшись рейсового автобуса, поехали в город.

Женька смотрел в окно на знакомые с детства пыльные пейзажи, освещаемые грустным вечерним солнцем, проезжая мимо унылых деревушек и тусклых посёлков, но на душе у него было светло и радостно. Потому что сейчас он делал то, что любил больше всего на свете. Он ехал домой. В их квартиру, теперь уже отдельную, наконец-то, полученную и так ожидаемую, отцом на работе. Трехкомнатная, в новом доме, где не было соседей, где у Женьки была своя комната, со своей новой кроватью и висящим над ней ковром, с таким знакомым и родным оленем, на этом ковре, на которого Женька так часто и не отрываясь смотрит, лёжа в своей кровати и, иногда, даже с ним разговаривает, глядя в его мудрые и спокойные глаза. А ещё, в этом доме есть мама, которая ждёт когда Женька вернётся и уже приготовила, что-нибудь вкусненькое на своей новой кухне, и уже достала Женькину любимую тарелку с синим узороми, и его любимую чашку с красным кремлём...В этом доме ему все очень знакомо, там всё очень его...

Каждый из нас, петляя в лабиринтах своего жизненного пути, натыкаясь лбом на темные тупики, разворачиваясь и обшаривая руками незнакомые стены, хочет чтобы, где-то впереди, из мглы, вдруг показался знакомый образ его оленя, с мудрыми и спокойными глазами, который подсказал бы нам, куда нам надо идти...