Холод⁠⁠

Вокруг меня постоянный неизменный холод. Не тот холод былых зим, что отступал с первым лучом весеннего солнца. Нет. Этот Холод с большой буквы - вечный, всепоглощающий, равнодушный, как сама смерть. Он проник в кости земли, в камни, в самые души тех, кто еще дышал. А дышалось тяжело - ледяной воздух обжигал легкие, как раскаленная игла.

Все называют это Морозным Падением, но уже почти никто не помнит, что небо когда-то было голубым, а с туч лилась вода, а не вечный колкий снег. Но я помню, помню тепло не от жара костра, дрожащего в ледяной пустоши, а тепло, исходившее от самого солнца, ласкавшего кожу. Помню книги - целые миры, упакованные в стопки бумаги. Помню музыку, что не была воем ветра в скалах. Эта память - и благословение, и проклятие, она отделяет меня от них, от новых людей этой новой-старой земли.

Они сбились в племена. Рыщут по бывшим городам, теперь превратившимся в причудливые ледники из стекла и стали, в поисках всего: куска пластика для розжига, обрывка ткани, консервной банки, забытой в ледяной гробнице супермаркета. Они воют, как волки, когда находят добычу, и дерутся за нее когтями и заточенными обломками. Они забыли слова «справедливость» и «милосердие». Помнят только «еда», «тепло», «опасность». В их глазах я читаю то же, что и в глазах горной кошки, что выслеживала меня у ручья на прошлой неделе: голод и бездонную дикость. Потому я избегаю их. Одинокий волк находится всегда в большей опасности чем в стае, но стая всегда заметней.

Моя жизнь - это движение, остановиться - значит замерзнуть или стать добычей. Моя «стая» - это рюкзак из плотного брезента, найденный в брошенном военном складе. В нем - сушеное мясо пещерной крысы (отвратительно, но питательно), кремень и огниво, тонкий спальник из высокотехнологичного материала, еще хранящего призрачное тепло цивилизации, и книга. Сборник стихов. Бумага хрупкая, как осенний лед, я почти не смею ее открывать, но она есть, она является доказательством, что сон о прошлом не бред замерзающего сознания.

Сегодня я нашел убежище на старой канатной дороге. Кабина висит над пропастью, где раньше шумела река, а теперь лишь белеет ледяная полоса. Внутри пахнет ржавчиной, тленом и безопасностью. Растопил кусочек сухого спирта (драгоценность!), вскипятил на крошечной горелке снег, бросил туда щепотку чая из лишайника. Цивилизованный ритуал.

Из окна, протертого рукавицей, видно долину. Внизу, у подножия бывшего горнолыжного курорта, пляшут огоньки. Племя. Их костры, большие и алчные, пожирающие скудный хворост, выдают их с головой. Они думают, что огонь и число отпугнут хищников, но они ошибаются. Хищники нового льда умнее старых. Горные кошки научились охотиться стаей, загоняя двуногих в ловушки. Гигантские белые медведи, пришедшие с севера, когда холод сковал все моря, не боятся ни копий, ни факелов. Они идут на запах крови и страха. И они там, на окраине света от костров. Я вижу их тени, скользящие между черными стволами окаменевших сосен. Их глаза мерцают, отражая пламя, которое они скоро, возможно, потушат.

У меня нет к ним ненависти, как нет и желания помочь. Любая община - это узы, а узы ведут к долгу, к потере бдительности, к боли, когда кто-то из привязанных умирает. Я видел, как племя на востоке, у которого я украл немного соли, было разорвано стаей свирепых одичалых собак размером с волка. Они не стали бежать поодиночке, они пытались защищать детей и стариков. И погибли все. Холодный разум подсказывает: выживает тот, кто не обременен.

Ветры завывают в расщелинах, играя на этой ледяной флейте смерти. Я допиваю свой горький чай. Пламя горелки гаснет, и мгновенно холод, будто живой и терпеливый зверь, заполняет кабину, облизывая стены. Я закутываюсь в спальник, прижимаю к груди рюкзак с книгой. Снаружи доносится далекий, раздирающий душу крик. Человеческий? Звериный? Теперь это часто одно и то же.

Я закрываю глаза и пытаюсь вызвать в памяти не снег, а зеленую траву. Не вой, а смех, не выживание, а жизнь. Это мое единственное оружие против вечной зимы снаружи и той, что потихоньку леденит душу. Завтра, на первый проблеск серого рассвета, я снова уйду. Одинокий, тихий, как тень. Потому что помнить - значит оставаться человеком, а быть человеком в этом мире - значит быть призраком, обреченным на вечное скитание между памятью о тепле и реальностью всепобеждающего холода.

И, может быть, это и есть моя настоящая победа. Пока я помню и избегаю всех - я еще не стал одним из них. Пока я могу чувствовать эту тоску по утраченному солнцу, во мне тлеет искра не того жалкого костра на снегу, а того великого, щедрого пламени, что когда-то называлось человечеством. И этого пока достаточно, чтобы сделать еще один шаг в бесконечную, белую пустоту завтрашнего дня.