Хлеб⁠⁠

Памяти Птицина В. И.

Иваныч прихрамывал. Что-то тянуло в ноге и мешало ходить. Под весом, не тяжелого в принципе, ведра рука немела и мерзла. «Всего-то... сто метров...», пробормотал старик и на кого-то обиделся. Эту утреннюю кормежку голубей он считал делом хорошим — правильным. И он считал, что в правильных — в добрых делах, человек не должен встречать препятствий.

В ноге опять стрельнуло, словно кто-то дернул тонкую, натянутую струну: от коленки до паха. Иваныч охнул и остановился. Тяжело бухало сердце. Ему было за шестьдесят и все недуги у него были «по возрасту», — он знал, но смириться это совсем не помогало.

До калитки в высоком решетчатом заборе оставалось метра три, и его уже ждали. Они с шелестом крыльев вились над головой и сидели в крупных клетках ограды.

Иваныч был уверен, что они ждут не его, что весь их интерес сосредоточен на ведре, которое он сейчас поставил на землю, — размять затёкшую руку. Сам он им не нужен. Только куски размокшего хлеба и заплесневевших сухарей. Конечно, они узнавали его среди прочих и в другое время, — когда он выходил в магазин, или выносил мусор. И даже когда шел с пустыми руками, они могли, шурша крыльями, сделать над ним круг-другой. Иваныч объяснял это внимание глупостью и голодом.

Сердце, однако, откликалось теплой волной и глубокими, сильными ударами, когда кто-то из них, сидевших где-то впереди на серой брусчатке тротуара, вдруг услышав его шаркающие шаги, срывался и летел прямо на него. Казалось, он вот-вот столкнется с головой Иваныча, но прямая полёта проходила на ничтожные двадцать сантиметров выше. Он проносился со свистом в перьях и делал вираж. Иваныч щурился, выставляя в улыбке острые пеньки истлевших зубов...

Сегодня ведро было свинцовым. Тяжело вздохнув, старик наклонился и потянул его, будто вместе с целой Землёй — к себе. Над головой мягко хлопали крылья, чуть облегчая его ношу.

Скошенная трава пустыря смотрела блеклым зеленым взглядом. Иваныч, тяжело дыша, наклонялся к ведру, зачёрпывал из белесого бульона хлеб, разминал его распухшими, артрозными пальцами и кидал на землю. Каждый бросок отдавался уколом куда-то в ребра, ниже левой подмышки. Старик коротко охал и нагибался за новой порцией.

Птицы тревожной стаей кружились над ним — совсем низко: воздух волнами окатывал седую голову, шевелил тонкие, редкие волосы. «Вот дурехи! Боятся чего-то», — пожурил пернатых старик. Он вылил остатки крошек вместе с водой на землю.

«Вот и всё», — выдохнул он. В груди что-то остро тренькнуло — будто порвалась ниточка, и он грузно осел на землю.

Голуби кружили над пустырем, жухлой травой и бесформенной грудой тряпья с человеческой головой. Хлеб в тот день остался нетронутым.

30/IX-26