Кабинет классика⁠⁠

Лёша Васильев, молодой талантливый автор, решил ночью пробраться в музей Достоевского. Он был здесь днём на экскурсии и очень хотел посидеть за рабочим столом Фёдора Михайловича. Думал, так он сможет прочувствовать, каково это — быть гением. А ещё надеялся этак выйти из тупика: каждые понедельник, среду и четверг — по вечерам после работы — Васильев писал свой первый роман. Писал уже полгода, но увы и ах. По вторникам и воскресеньям Васильев писал хоррор-рассказы, и вот с ними проблем не возникало — для вдохновения достаточно было послушать музыку Грига или речитатив Шила из «Кровостока». Другое дело роман — на пьяной козе не подъедешь. По пятницам и субботам Лёша не писал — пил.

К сожалению, бабушка-смотрительница в кресло классика Васильева не пустила даже за взятку в сто сорок рублей. Больше он ей предложить не мог: остальные деньги за пару дней до того потратил на встрече с другими такими же подающими надежды писателями в местном баре на Литейном. В какой-то момент бабуля заболталась с коллегой в другом зале, и у Лёши появился шанс проскочить на заветное место, но он растерялся, занервничал и упустил возможность. К счастью, музей писателя был не очень большой и богатый, и Васильев не увидел нигде датчиков сигнализации, кроме как над входной дверью. Студентом, Васильев подрабатывал монтажником, устанавливал примерно такие системы и ещё не успел подзабыть с тех пор, как всё устроено.

Дождавшись ночи — о, эти чёртовы белые питерские ночи, проку-то от вас — ни отдохнуть, ни затаиться! — Васильев обошел дом сбоку и, оглядевшись по сторонам, ловко запрыгнул на подоконник окна рабочего кабинета Достоевского. И замер, прислушиваясь, похожий на нелепого черного страуса, сбежавшего из передвижного цирка уродов. Сигнализация молчала.

Васильев достал из кармана брюк толстую, но короткую плоскую отвертку, которую таскал с собой, чтобы отбиваться от бродячих псов и гопников. За два года в Питере он не встречал ни тех ни других, но привычка перекочевала в столицу вместе с Васильевым из заводского района Выборга и вот теперь, наконец, пригодилась. Отверткой Лёша ловко поддел створку окна и выбил шпингалет, на котором она держалась. Шпингалет внутри стукнулся о паркет с тем же глухим звуком, с каким стукнулась о деревянный пол класса любимая книга Васильева в рыжей обложке, обнаруженная и изъятая учительницей литературы в девятом классе, когда все остальные школьники штудировали “Братьев Карамазовых”. Книжка называлась “На игле”, и таскать ее в школу, конечно, было весьма опрометчиво. Да ее и дома хранить было опасно, зная бешеный норов, тяжелую руку и неумение вдаваться в подробности Васильева-старшего. Чтобы загладить вину и получить в четверти хотя бы четверку, Васильев тогда прочитал и пересказал не только “Братьев Карамазовых”, но и “Преступление и наказание” и “Идиота”. “Неточку Незванову” и “Игрока” Васильев читал уже сам, на каникулах, без понуканий — мрачная эстетика и истеричность классика Лёше неожиданно понравилась.

Васильеву почудилось, что из дома напротив за ним кто-то наблюдает, кто-то неприятный и древний. Лёша заозирался, никого не заметил, поёжился, открыл окно и спрыгнул вниз на паркет рабочего кабинета Достоевского.

В углу комнаты стоял диван, рядом с ним книжный шкаф. Прямо возле окна стоял маленький журнальный столик со свечкой на нем и со старинными часами, на которых навечно застыло тридцать восемь минут девятого, двадцать восьмое января. А почти в центре комнаты, вплотную к одной из стен, на массивных слоноподобных деревянных ножищах стоял он — рабочий стол Достоевского. На зеленом сукне стола в массивных канделябрах стояли две свечи, то ли медная, то ли бронзовая чернильница, стеклянный стакан с серебряной чайной ложечкой на блюдце и высокая стопка пожелтевшей писчей бумаги.

Васильев медленно обошел стол, благоговейно прикоснулся к теплому дереву и стал рассматривать кресло классика.

Кресло было красивое, резное, массивное, но по виду не очень удобное: спинка деревянная, жесткая, сиденье какое-то даже отталкивающее.

“Но, может, так и должно быть, Достоевский же за ним работал, а не патефон слушал”, — решил Лёша.

Он был обязан хотя бы посидеть за столом гения.

Васильев оглядел себя: брюки старые, на коленях пузыри, карманы дырявые, штанины снизу бахромиться начали. Садиться в такой дряни в кресло кумира Лёша не хотел: ни черта не почувствуешь, а только старинную вещь испачкаешь.

“Ещё бы в робе рабочей в музей пришкандыбал, дебил. Тьфу, блин!” — обругал себя Васильев и стал стягивать с себя брюки, а заодно и трусы. Уж лучше голой чистой задницей, чем в таких брюках. Стоя наполовину голым посреди комнаты в музее, Лёша почувствовал себя так нелепо, что разделся до конца. Он больше всего на свете не любил полумеры.

Осторожно отодвинув кресло от стола, Васильев аккуратно в него опустился, боясь, что оно сломается под тяжестью, но кресло стояло крепко. Осмелев, Васильев придвинулся к столу и поерзал, устраиваясь поудобнее и

— Аааааооооуееееааааааааааииыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыы ыыыыыыыыыыыыыыыыыыыиыыыыыыыыыыыыииии

Идеально!

Васильева накрыло волной образов и идей, он не мог дождаться, как попадет домой и примется писать. Но зачем домой? Васильев выхватил из стопки на столе лист бумаги, пододвинул ближе к себе чернильницу и, обмакнув стальное перо в густые чернила, написал: “Однажды…”

В тот же миг задницу Васильева пронзила боль, словно стая собак одновременно вцепилась в его плоть ледяными стальными зубами.

— Оооууууыыыиэээээээатыыыыыыыввввввввуоуоуоыыы

Крик боли смешался со стоном экстаза, потому что образы и идеи, объемные и невероятно отчетливые, продолжили загружаться в мозг Васильева, словно какой-то сумасшедший прямо посреди горящего леса вздумал напиться из пожарного брандспойта, направив его себе в глотку.

Васильев попытался вскочить из-за стола, но не сумел приподняться даже на миллиметр — его тело теперь принадлежало рабочему месту писателя. Ягодицы приросли к креслу, а остановить руку, немыслимо быстро покрывающую лист бумаги чужими словами, не смог бы и самый сильный человек в мире. Рабочий кабинет Достоевского соскучился по настоящему делу, простаивая и ветшая, и теперь спешил утолить свою неистовую жажду творчества. И утолить свой голод.

Пока рука Васильева, больше не контролируемая им, писала строку за строкой рассказ, анус врос в обивку кресла, стал с ней одним целым и, расширяясь и обращаясь в воронку, всасывал тело молодого писателя сам в себя. В отворившейся бездне исчезли сперва кишки, а затем и остальные органы. Член, набухший и вздыбившийся, взорвался невероятным по силе оргазмом, но излился не наружу, а внутрь, в себя. Кровь, лимфа, а после и ткани, мышечные волокна, жир — всё всасывалось в кресло, чтобы распределиться по комнате и спасти ее от разрушения, продлить её жизнь, не позволить покрыться пылью и обратиться в хлам.

Боль была бы невыносима, если бы остатками угасающих нейронов, последним взглядом лопающихся и всасывающихся в череп глаз Васильев не читал рассказ, который писала его рука, писал он сам в соавторстве с Достоевским. И этот рассказ был лучше, чем Васильев когда-либо писал, лучше, чем мог написать. Осознание этого примирило Васильева с гибелью, потому что гибель — ничто, пшик, чушь, пока живут Слово и Красота.

С пера на лист бумаги упала последняя точка, и в тот же миг кости скелета Васильева, не сдерживаемые больше ничем, осыпались на пол кабинета Достоевского.

***

Бабушки-смотрительницы, пришедшие на работу за два часа до открытия музея, аккуратно собрали кости и одежду Васильева в два черных мешка. Одежду они отправляли в приют для бездомных, а скелеты — на кафедру анатомии СПбГУ.

Старшая из смотрительниц внимательно прочитала свежую рукопись, даже в очках близоруко щуря глаза.

— В этот раз совсем хорошо, видать, впрямь от таланта гостей зависит. Только вот ужасы, монстры, натурализм. Будет сложнее пристроить, чем писульки от обычных наших барышень-посетительниц.

— А паренёк-то не подвёл. Я уж было испугалась, что он робкий слишком, не решится ни на что, когда он с вечера испугался присесть, пока я отвернулась. А потом гляжу в окно — ан нет, лезет, родимый.

— А правда, что настоящий талант сможет не поддаться и встать из-за стола невредимым? — спросила новенькая из старушек, самая молодая.

— Ну что вы, Авдотья Сергеевна, разве ж нынешним кому устоять против батюшки Фёдора Михайловича! — ответила ей старшая.

— Елена Васильевна, а что если рукопись Владимиру Георгиевичу предложить, напрямую, не через издательство? Он и при деньгах, и классику любит, да и натурализма не боится? — спросила крохотная старушка с синими крашенными завитыми на бигудях волосами.

— Это вы о Сорокине, Дарья Ивановна? — уточнила старшая.

— О нём, о нём, — подтвердила та.

— А ведь и верно, предложу ему. Старик любит этот, как бишь его, постмортемизм.

И старушки вернулись к своим привычным будничным делам и обязанностям.

Антон Александров / Жонглёр черепами