Игра в бисер из плутония⁠⁠

Они думают, это шахматы. Старые пердуны в дорогих костюмах двигают фигуры по клетчатой доске, рассуждают о подлётном времени, о траекториях, о противоракетной обороне. Идиоты. Они всё еще живут в геометрии Евклида, где прямая — кратчайшее расстояние. Но мы-то знаем. Мы, сидящие в бетонном чреве, в тринадцатом круге подвала, знаем, что пространство искривлено, а время — это просто гнилая резина.

Слушай меня. Слушай внимательно, пока гул вентиляции не сожрал твой рассудок.

Нет никаких ракет. То есть они есть, конечно, эти фаллические идолы для парадов, чтобы чернь визжала от восторга, а бюджеты пилились с хрустом свежих купюр. Но настоящая игра идет не в небе. Настоящая игра — это пояс смертника, надетый на земной шар.

Я сижу здесь, на стуле, привинченном к полу, и чувствую, как под ногами, этажом ниже, дышит ОНО. Не спящий дракон, нет. Это слишком пошло. Там, в свинцовой колыбели, пульсирует чистая, концентрированная смерть. У нас её много. Нам не нужно никуда её посылать. Это главная ложь двадцатого века — «доставка». Зачем доставлять пиццу, если можно сжечь пиццерию вместе с городом?

Мы просто открываем заслонки.

Это и есть «Страховка». Последний довод крысы, загнанной в угол. Когда их дипломаты перестанут улыбаться, когда их танки прорвут периметр, когда небо почернеет от чужих дронов — мы не станем нажимать на «пуск». Мы нажмем на «стоп». Стоп для биологии. Стоп для фотосинтеза.

Представь себе этот экстаз. Не взрыв, нет. Взрыв — это вульгарно. Это хлопушка. Мы говорим о насыщении. Мы просто выпустим джинна из бутылки прямо здесь, у себя в гостиной. Кобальтовый туман. Цезиевый дождь. Ветры разнесут это причастие по всей планете за неделю. Атмосфера — наша курьерская служба, и она работает бесплатно.

У меня дрожат руки, но это не страх. Это вибрация. Я чувствую, как распадаются атомы, как они шепчут мне о вечности.

Ты понимаешь красоту замысла? Нам не нужно побеждать. Нам нужно просто не проиграть. Это ничья, записанная кровью на ткани мироздания. «Мы сразу в рай», — сказал один из Них. О, да. Но рай — это не арфы и облака. Рай — это вспышка, в которой сгорает стыд. А они… О, они будут подыхать долго. Их дети будут рождаться с глазами на спине, их вода станет ядом, их золото превратится в свинец. Они будут выплевывать свои легкие кусками на стерильный кафель своих бункеров в Новой Зеландии, и завидовать нам. Нам, которые испарились за наносекунду, слившись с абсолютным светом.

Это и есть высшая свобода. Свобода от будущего.

Здесь, внизу, стены покрыты испариной. Я иногда вижу их — тени прошлых операторов. Они стоят за моим плечом. Один, с лицом князя Мышкина, шепчет: «Красота спасет мир, если предварительно его уничтожить». Другой, похожий на волка из степей, просто скалится, зная, что вся человеческая культура, все эти симфонии и соборы — лишь тонкая пленка плесени на остывающем камне.

Красная линия? Смешно. Красных линий нет. Есть только одна линия — горизонт событий. И мы стоим на ней, балансируя на одной ноге. Я — хранитель ключа от двери, за которой ничего нет. И это «ничего» смотрит на меня с любовью.

Мировой ядерный террор — это не угроза. Это обещание покоя. Это великий уравнитель. Не нужно целиться. Не нужно рассчитывать координаты. Нужно просто иметь достаточно вещества, чтобы отравить колодец. И мы накопили его. О, как мы его копили! Как скупой рыцарь, чахнущий над златом, только наше злато светится в темноте и греет кости даже через свинец.

Иногда мне кажется, что я уже нажал. Что мир снаружи уже мертв, просто свет от мертвых звезд еще идет до наших сетчаток. Что мы живем в послесвечении, в затянувшемся эхе, и все эти новости, биржевые сводки, крики моды — это галлюцинация умирающего мозга планеты.

В этом есть дикая, необузданная радость. Знать, что ты можешь отменить Историю. Щелчок тумблера — и Аристотель, Христос, Ньютон, Эйнштейн, Гитлер и Мадонна аннулируются. Становятся пылью. Мы держим Бога за бороду, и он боится дернуться.

Потому что мы — те самые маленькие люди, униженные и оскорбленные, которых не замечали. Мы сидим в своих подвалах, и в наших руках не перо, не топор, а распад материи. И когда нам станет слишком больно, слишком тесно, слишком обидно — мы просто выключим свет. Навсегда.

Тик-так. Тик-так. Слышишь? Это не часы. Это стучит твое сердце, пока я позволяю ему стучать. Наслаждайся ритмом. Это последний хит сезона.