Город богов. Дорога на Лхасу⁠⁠

Глава 2

Когда все трое вышли из кабинета Дзержинского на улицу, день уже был в самом разгаре. По улицам проносились редкие автомобили. Извозчики, вяло переругиваясь друг с дружкой, везли пассажиров, давя своими пролётками дымящиеся яблоки навоза.

— Что же вы, Лиза, собственным пропуском не воспользовались тогда, в январе? — смущённо спросил Беляев.

Лиза тоже смутилась.

— Я его только неделю назад получила.

Она была в том же одеянии, что и тогда, около Колонного дома. Только платок на этот раз не закрывал её круглого лица.

«Алёнушка», — с усмешкой подумал Беляев, глядя на девушку.

— Ну что будем делать, товарищи? — спросил Фейгельман. — С чего начнём?

Холодное мартовское солнце отражалось в его пенсне.

— Ну, поскольку старшим группы назначили меня, — отозвался Беляев, — то слушай мою команду. Лизавета, для начала поезжайте покупать медикаменты, а мы с Нахимом собираем остальных членов экспедиции.

— Слушаюсь, — улыбнулась Лиза.

Пётр и Нахим помогли втиснуться ей в битком набитый трамвай. Беляев достал список.

— Едем к Ульфсону.

Через полчаса они стояли у дверей квартиры профессора. На стук им открыл богатырского вида мужчина лет шестидесяти пяти. Седоватые длинные волосы, голубые глаза и холодные, правильные черты лица выдавали в нём не то немца, не то норвежца.

— Что вам угодно, молодые люди? — сказал он с едва уловимым акцентом.

Пётр молча протянул ему бумагу. Пока мужчина её читал, Беляев ещё раз подивился его внешности. Ему казалось, что все профессора — это хлипкие простофили, чем‑то похожие на жюльверновского Паганеля. Но этот больше походил на викинга из каких‑нибудь скандинавских сказаний.

— Проходите, — широким жестом сказал профессор, приглашая их в квартиру.

Пётр и Нахим несмело вошли, озираясь по сторонам. Комната была обставлена дорогой резной мебелью. На стенах висели маски каких‑то не то чудовищ, не то божеств. По углам комнаты располагались несколько осей, на которых были надеты барабаны.

— Хурдэ, — пояснил профессор, перехватив их взгляд. — Молитвенные барабаны в буддизме. Будем знакомы. Ингвар Карлович Ульфсон. Можно просто и по‑русски — Игорь Карлович. Присаживайтесь.

Беляев и Нахим присели на широкую софу. Ульфсон задумчиво провёл широкой ладонью по седым волосам.

— Значит, предлагаете мне участвовать в этой экспедиции на Тибет под эгидой ГПУ? Признаться, я не очень люблю чекистов…

— Любить чекистов не нужно, — мягко сказал Беляев. — Мы не девушки. Но только подумайте, Игорь Карлович, как вы обогатите науку в этой экспедиции. Ведь это будет первое большое знакомство нашей республики с Тибетом. Сколько тайн хранят древние знания, монастыри и сказания монахов. Неужели вам не интересно?

— Кроме того, будет возможность опубликовать ваши труды, ну и вознаграждение за эту поездку, думаю, не оставит вас равнодушным, — поддакнул Фейгельман, улыбаясь как можно дружелюбнее. Ему нравился этот спокойный скандинав, держащийся со скромным достоинством.

Ульфсон вздохнул и присел на мягкий пуфик, некоторое время крутил молитвенный барабан.

— Дело, конечно, стоящее, что и говорить, — наконец сказал он.

— Да, дело такое, что, возможно, ваше имя останется блистать в веках, как имена Пржевальского и Миклухо‑Маклая! — горячо сказал Пётр. — Соглашайтесь. Экспедиция намечена на начало июня. Все расходы на нас. С вас, дорогой Игорь Карлович, только ваши обширные знания!

— И сколько она продлится?

— Не более полугода.

Игорь Карлович ещё немного помедлил, продолжая крутить барабан, вращавшийся с тихим убаюкивающим шелестом, и слушать уговоры Беляева и Фейгельмана, обильно приправленные похвалами энциклопедических знаний профессора.

— Хорошо, молодые люди, организации, которую вы представляете, трудно отказать. Но я соглашаюсь не от страха. А от любви к науке и открытиям.

— Вот это правильно! — радостно и нестройно отозвались Нахим и Пётр, бросившись пожимать руку Ульфсону.

— Только у меня условие, молодые люди.

— Сколько угодно.

— Есть у меня друг. Профессор‑африкановед. Иван Подгорский. Третий месяц сидит у вас под арестом. Прошу, требую, чтобы его освободили.

Пётр и Нахим озадаченно переглянулись. Теперь в наступление перешёл Игорь Карлович.

— Ну что, молодые люди, обещаете? Клянусь, я сделаю для вашей экспедиции всё, что в моих силах.

— Обещаем! — твёрдо сказал Беляев. — Лично займусь этим.

— А ты не погорячился, Пётр? — спросил Нахим, когда они вышли на улицу. — Мало ли что там мог натворить этот Подгорский.

— На кону, сам понимаешь, что, — отозвался Беляев. — Думаю, Феликс Эдмундович сделает снисхождение или, по крайней мере, чем‑то поможет.

Пётр вытащил список.

— Следующий у нас по списку — Вадим Подкова и Каджик Новак. Передвижной цирк на Малой Бронной.

Они поймали извозчика и, удобно развалившись в тележке, закурили.

— Да, богатая у них биография, — сказал Беляев, читая бумагу. — Успели повоевать в Империалистическую, у батьки Махно, после чего перешли к Фрунзе. С 1922‑го отошли от дел, работая в цирке.

Большая круглая тумба около цирка пестрела афишами, на одной из которых были изображены два борца в обтягивающих цветных трико.

— «Чёрный Палач» и «Узел Смерти», — прочитал Нахим.

Они купили билеты и прошли в зал. Вскоре на ринг вышли двое смуглых, коренастых борцов, вяло начавших показывать друг на друге приёмы французской борьбы. Немногочисленная публика, недовольная таким ленивым зрелищем, засвистела. Борцы несколько увеличили темп.

— Вот это и есть те, кого мы ищем, — сказал Пётр.

Борцы долго пыхтели, сопели, делали страшные лица. Наконец «Узел Смерти» кое‑как прижал своего противника к полу. Когда представление окончилось, Пётр и Нахим прошли за грязные кулисы. Пахло мочой животных и старыми тряпками. В самом конце коридора оказалась каморка борцов. Вблизи Вадим Подкова и Каджик Новак, они же «Чёрный Палач» и «Узел Смерти», оказались похожи друг на друга, как братья. Услышав предложение Беляева, они замялись.

— Оно нам надо? — пробурчал Каджик. — Нам тут на хлеб хватает.

— Переться к чёрту на рога, — поддакнул Подкова.

Беляев поднял глаза к отсутствующему потолку. Как же он устал уговаривать сегодня.

— Да, товарищи, — скучным голосом бюрократа сказал Пётр, — оно вам надо. И сейчас я вам объясню, почему.

Вадим и Каджик, ничуть не стесняясь, скинули свои обтягивающие костюмы и облачились в белые парусиновые брюки и тенниски со шнурованным воротом. Беляев с уважением смотрел на мощные бицепсы и бычьи шеи борцов. С такими и лошадей не надо, и их боевое прошлое тоже только в плюс.

— За вами, дорогие товарищи, грешок имеется — служба у Махно. Это раз. Во‑вторых, разве вам не хочется настоящей работы, а не этого клоунского действа? Вы сильные молодые парни. Вы можете сослужить нашей республике такую службу, что вас наградит лично товарищ Дзержинский.

— Вы где живёте? — неожиданно спросил Нахим.

— В общежитии, в Замоскворечье, — хором отозвались борцы.

Они вообще всё делали очень синхронно.

— А хотите в отдельных квартирах? На улице Усачёва как раз началась стройка жилого массива пятиэтажных домов. Ну что вам этот зассанный цирк и общежитие, полное пьяниц и уголовников? Ну ещё пару лет вы будете мять друг друга в цирке на потеху толпе. Время‑то идёт. А потом в вас начнут кидать гнилые помидоры или просто бранные слова. А так — вас ждут благоустроенные квартиры, и за полгода заработаете себе столько, что до конца жизни будете сами ходить в цирк на других борцов смотреть.

Беляев с благодарностью посмотрел на Фейгельмана. «Чёрный Палач» и «Узел Смерти» синхронно молчали, обдумывая слова Нахима.

— Жилплощадь в Москве, братцы, это как вложение в выгодное дело. Думайте. Мы не хотим ни пугать, ни угрожать вам, мужики, но по‑человечески просим помочь своей стране, — сказал Нахим. — От вас не потребуется каких‑либо сверхъестественных усилий. Просто охрана участников и имущества экспедиции. Вы это можете. Мы знаем.

— Ну ладно, — наконец сдался Вадим Подкова. — Только у нас условие.

Беляев с трудом сдержался, чтобы не плюнуть. Опять условия.

— Квартиры нам на пятом этаже надо, — застенчиво сказал Новак, покрутив своей маленькой головой на бычьей шее.

Нахим и Пётр переглянулись и сдержали улыбку.

— Какой разговор, парни, — проникновенно сказал Фейгельман.

Пётр и Нахим вышли на улицу и с удовольствием вдохнули свежий воздух.

Беляев снова достал список.

— Остался Терентий Чернозипунников. Конезавод номер 233 ГУКОНа* при Наркомзёме РСФСР. Если ещё и он начнёт артачиться, то я потеряю терпение и вытащу пистолет.

— Не смешно, товарищ чекист, — улыбнулся Нахим.

Ветеринар и зоотехник конезавода Терентий Чернозипунников, кряжистый сорокалетний мужчина, одетый в белый халат и почему‑то в лохматую папаху, распекал подчинённого.

— Ты зачем, дурья башка, Абреку и Психее сало дал?! Они что тебе, хохлы?!

Подчинённый — черноглазый плюгавый парень — скорбно бормотал:

— Дык… это… спортилось… Жалко было выбрасывать…

— Башка у тебя спортилась! Они уже всю конюшню обосрали! Иди убирай! Понарожает… уродов! Я бы в восемнадцатом тебя не ругал за такое, а просто бы достал шашку и…

Парень понуро ушёл в длинный сарай с распахнутыми воротами, из которого доносился стойкий запах навоза.

Чернозипунников выслушал Петра и Нахима и, вопреки всем прогнозам Беляева, тут же согласился, проявив даже некоторую назойливость.

— Поеду! Поеду, братцы! Мне тут до чёртиков надоело. Обещаю, что подберу и куплю лучших коней, ишачков или верблюдов. И вообще, буду в ответе за всю живность. Я ведь университет кончал… А когда едем? А сколько нас?

Беляев и Фейгельман долго и подробно рассказывали. Чернозипунников так радовался, что, вспотев, снял свою папаху. Влажные огненно‑рыжие волосы его стояли торчком.

Договорившись о встрече с Чернозипунниковым, Пётр и Нахим вышли на улицу.

— Ну вот, как будто и всё, Нахим, — сказал Беляев.

— Предлагаю отметить начало нашего предприятия, — улыбнулся Фейгельман. — Знаю одно прекрасное заведение.

Прекрасное заведение оказалось пивной Моссельпрома на Старом Арбате. Вход в пивную был увенчан большой фанерной кружкой с шапкой пены и вывеской: «Нигде, кроме как в Моссельпроме».

Беляев и Нахим заняли свободный столик и заказали по литру «Трёхгорного» и сушёную воблу. Фейгельман снял кепку и аккуратно вытер свою бритую и круглую, как огромный бильярдный шар, голову.

— Слушай, Петя, всё спросить тебя хотел, — сказал Нахим, протирая пенсне платочком и подслеповато глядя на Беляева. — Ты сам веришь в этот город богов, древнее оружие и прочие чудеса?

Пётр оторвался от кружки и с удовольствием крякнул. Над верхней губой его тоненькой полоской дрожала белая пивная пена.

— Да как тебе сказать, Нахим, — отозвался он. — Есть в нашем мире что‑то такое, что не поддаётся объяснению.

Он разодрал воблу и с наслаждением вонзил зубы в янтарное мясо.

— Вот стояли мы в девятнадцатом в одном селе под Кунгуром, так там поп сельский был странный. Болел падучей. После того как припадок на него нападёт, очухивался немного и начинал удивительные вещи болтать. Через сто лет, говорил, бабы запросто в мужиков будут превращаться и наоборот… Что люди из нефти еду будут делать, жрать, да ещё нахваливать. И ещё много чего…

— Ну мало ли что болтал припадочный, — усмехнулся Нахим.

— Может, и болтал, — сказал Пётр, осушив кружку. — Да только как‑то дружки мои, Лёха Щуп и Павел Барыга, спросили у него, что с ними будет. Ну он и рассказал, что войну они переживут, но в двадцать втором друг дружку убьют.

— Да ну! — удивился Фейгельман. — Неужели так и случилось?

Он тоже с удовольствием осушил свою порцию терпкого, горьковатого пива, заедая его воблой.

— Именно так, Нахим. Познакомились они на слёте авиаторов с одной девушкой‑комсомолкой из Белоруссии. Фрида Милевич. Красавица, каких мало. Ну и натурально, оба сошли с ума. Напились и стреляться поехали в лес. Через день нашли их. Одного — в сердце, второго — в голову. Вот и весь сказ.

— А что же поп? — спросил Нахим. — Раз он такой предвидец, надо было брать его за гриву да в Москву, на Лубянку, помогать преступления и заговоры раскрывать.

— Я тоже так думал, — усмехнулся Пётр. — Сам приезжал в это село в двадцать третьем. Только мне сказали, что за месяц перед моим приездом повесился он. И якобы написал в тетрадке всё, что с РСФСР произойдёт в ближайшие сто лет. Мы искали‑искали с товарищами, да только без толку. Вот так. С тех пор я во всю эту чертовщину стараюсь не верить, как партия нам говорит, но где‑то на заднем дворе умишка держу, что бывают какие‑то вещи…

Пётр неопределённо покрутил в воздухе рукой. Румяный официант в белом переднике принял этот жест за просьбу и подошёл к их столику.

— Давай, любезный, раз уж пришёл, водочки нам и щей погорячей, — попросил Беляев.

Нахим сидел, подперев кулаком своё длинное лицо.

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, — наконец сказал он. — Что ж, будем искать, что нам наша партия и страна приказали. Скажут спуститься в ад и привести чёрта на поводке — сделаем и это. Верно, Петя?

Беляев одобрительно рассмеялся и, подняв рюмку ледяной водки, чокнулся с товарищем.

— А ты, значит, в Гражданскую на Урале был? — несколько захмелев, спросил Нахим, бросая в огненные щи полную ложку белоснежной, как простыня, сметаны.

— На Урале, — отозвался Беляев. — Искали золото Колчака, когда он улепётывал. Где‑то под Пермью не досчитались нескольких вагонов… В общем, мы с отрядом местных чекистов искали по пещерам, да только тоже, как ту тетрадку, не нашли.

Пётр отхлебнул пива и добавил:

— Не самых удачливых людей товарищ Дзержинский посылает на это задание.

Нахим рассмеялся.

— А я, брат, Петя, в пулемётной команде в поезде самого Троцкого был. Помотало нас по Россиюшке…

Они продолжали беседовать, делясь воспоминаниями о Гражданской, когда в глубине зала раздались крики и звон посуды. Пётр с сожалением оторвался от щей.

— Ну что там ещё? — недовольно спросил он выбежавшего на середину зала официанта.

— Да понаехали в Москву ханыги какие‑то, видать, с деревень на заработки, — плачущим голосом отозвался официант. — Посуды на них не напасёшься!

Снова раздался звон посуды и озлобленные крики:

— А‑а! Так ты жаловаться, сучий потрох! Бей его, Фролка!

Из глубины зала, с бранью, шатаясь, выбежало трое мужчин. В кудлатых их бородах застряли ошмётки кислой капусты. Сальные длинные волосы их были всклокочены.

Беляев вскочил из‑за стола и, путаясь в пальто, вытащил красное удостоверение.

— А ну прекратить! ГПУ!

Но трое были в такой степени подпития и скандально‑драчливого азарта, что даже появление самого Дзержинского вряд ли бы на них подействовало.

Один из скандалистов, одетый в драный армяк, топнул ногой в грязном лапте:

— Гэпэу пугаешь, падло?! Да мне по…й!

Он замахнулся своим узловатым, волосатым кулаком, но Пётр, перехватив его руку, нанёс дебоширу короткий и болезненный удар в солнечное сплетение. Мужик охнул и аккуратно, будто мгновенно устав, улёгся на пол. Тем временем Фролка и его друг, которые не теряли времени даром, сладострастно пинали своими грязными лаптями валяющегося официанта. Нахим, опережая Беляева, вскочил из‑за стола и с недюжинной для него силой, схватив мужиков за шиворот, ударил их друг о дружку лбами. Тут подоспели товарищи официанта и посетители. Они ловко, вероятно, не первый раз так делая, схватили перепивших, пачкающих их кровью крестьян и вытолкали их на улицу. Официант сел на полу и со стоном схватился за челюсть.

— Второй раз за неделю попадает, — простонал он. — Хоть железную ставь.

Пётр и Нахим снова уселись за стол.

— Да, весело у нас, — усмехнулся Фейгельман. — И вот ради таких вот фролок мы с тобой, Петя, воевали. И вот с такими фролками нам нужно будет строить могучее государство, которое основал товарищ Ленин.

— Ничего, Нахим, — невозмутимо отозвался Пётр, приступая к остывшим щам. — Выучим, грамоте научим, и если не они, то их дети и внуки хоть нормально поживут.

ГУКОН — в 20‑е годы — Главное управление коневодства и коннозаводства.

(продолжение следует)