Глава 8. Имена на полях⁠⁠

Марина вышла из вагона с коробкой, которую Илья должен был забрать одиннадцать месяцев назад.

Коробка была перевязана бельевой верёвкой. Сверху чёрным маркером написано: «Илья. Университет, школа, остальное». В правом углу сохранилась старая надпись: «Кухня. Стекло». Они переезжали с этой коробкой трижды. Теперь от общей жизни на ней осталось два почерка и предупреждение о давно разбитых чашках.

Илья протянул руки.

Марина коробку не отдала.

— Сначала ответь: сколько людей исчезло?

— Двое. Возможно.

— Как можно возможно исчезнуть?

— Мы не знаем, существовали ли они так, как помним.

— А ты?

— Что я?

— Ты существуешь так, как себя помнишь?

Илья оглянулся. Пассажиры обходили их, катили чемоданы, встречающие поднимали над головами букеты и таблички. Разговор начался не в том месте, но с Мариной подходящих мест никогда не возникало. Она не соглашалась отложить неудобный вопрос до момента, когда Илья подберёт удобный ответ.

— Пока да, — сказал он.

— Плохое начало.

Она поставила коробку на пол, но рук с неё не убрала.

Марина почти не изменилась за год. Волосы стали короче, на переносице появилась тонкая белая полоска от очков. Илья знал эту полоску: к вечеру она краснела, и Марина снимала очки, продолжая щуриться в экран или книгу. Он заметил, что вспоминает это легче, чем лицо Северина.

— Где будем смотреть? — спросила она.

— В гостинице.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я привезла тетради, а не себя.

Илья почувствовал, как поднимается привычное раздражение, и успел его узнать.

— В архиве есть помещение, — сказал он. — Лидия договорилась.

— Это та женщина, которая забрала у тебя чужие показания?

— Я не говорил, что женщина.

— Ты сказал: «Лидия забрала копии».

— Да.

— Значит, женщина. Пойдём в архив.

Она наконец отпустила коробку.

* * *

Лидия выделила им комнату для разбора необработанных поступлений. Здесь не было окон, зато стоял длинный стол, на котором коробка Марины казалась ещё одним архивным делом.

— Оригиналы останутся у меня, — сказала Марина после знакомства.

— Они ваши, — ответила Лидия.

— Илья считает, что всё написанное о нём принадлежит ему.

— Я принесу перчатки.

Они поняли друг друга слишком быстро.

Илья разрезал верёвку. Сверху лежали университетские конспекты, папка с копиями архивных запросов и две записные книжки. Первую он узнал сразу: синяя обложка, на которой ручкой выведено «1994». Илье было четырнадцать.

Он открыл первую страницу.

Почерк был его и не его — крупнее, угловатее, с отдельными печатными буквами. Под датой стояло:

«Опять три конца».

Не смерти. Концы.

Дальше шли короткие записи и рисунки.

Жаркий спуск. Деревянные ступени на крутых участках. Сладкий запах, похожий на мёд. Небольшая комната со столом и графином, за ней — большая с четырьмя окнами. Шкафы, кровать, книги. Лекарство и ложка, которые никак не удаётся удержать вместе. Вооружённый человек в дверях.

Слова «Тифлис» не было. Не было фамилии Ардов, года и уверенности, что выстрел оказался смертельным.

Военная запись занимала пять строк: тяжёлая земля, голод, еда, вспышка. Высота, контрудар и отступающий противник появились позже на полях другим цветом. Первоначальный рисунок изображал склон. Один человек оставался в углублении, второй спускался вниз с прямоугольным свёртком под мышкой.

— Ты рисовал двоих, — сказала Лидия.

— Я не помню этого.

— Роман помнит двоих.

— После разговора с ним я мог иначе понять рисунок.

— Мог, — согласилась она.

Третья запись была самой длинной. Заседание в незнакомом учреждении. Мысли о девушке. Ощущение, что главное уже сказано или будет сказано вечером. Сильный дождь, люди под зонтами, свет и машина.

Ленинград появился в приписке через три года. Десятилетие — ещё через два. Слово «грузовик» заменило первоначальное «машина» уже после университета.

Илья перелистывал страницы медленно. Чувственное ядро трёх воспоминаний существовало до его исследований. Но почти всё, что позволяло назвать место, время и людей, он добавил позднее.

В ранних записях герой ни разу не был назван словом «я».

«Человек спускается». «Солдат ест». «Он думает о ней».

Местоимение изменилось на первом курсе. Илья зачеркнул «он» и написал сверху «я».

— Это ничего не доказывает, — сказал он. — Я мог дистанцироваться от воспоминаний.

— Мог, — снова сказала Лидия.

Марина сидела напротив и молчала.

— Что? — спросил Илья.

— Ты уже тогда исправлял источник.

— Это моя тетрадь.

— Именно.

Она достала из коробки вторую записную книжку. Эту Илья вёл во время брака. На страницах были таблицы, перечни книг и разговоры с людьми, найденными в интернете. Возле некоторых записей стояла буква «М».

— Это не Марк, — сказала Марина. — Это я.

Илья прочитал:

«М. утверждает, что раньше я говорил о липе, не об акации. Вероятно, путает».

На следующей странице:

«М. не помнит, чтобы я упоминал повязку на руке. Раздражена повторным вопросом».

Ещё через несколько листов:

«М. считает, что третья смерть появилась позже первых двух. Не подтверждается».

— Почему не подтверждается? — спросила Лидия.

— Первые записи были об одной ночи. Все три уже там.

— Откуда тогда Марина взяла другую последовательность?

— Не знаю.

— Я знала тебя, — сказала Марина. — Для тебя этого никогда не хватало.

Она перелистнула ещё несколько страниц. Между выписками оказались бытовые пометки: оплатить квартиру, встретить мастера, позвонить врачу, забрать заказ. Рядом с каждой Илья записал архивный адрес или название книги. Бытовые строки были перечёркнуты, архивные обведены.

— Я не ушла из-за одного пропущенного вечера, — сказала Марина. — Или денег. Или потому, что ты разговаривал со мной, глядя в блокнот. Я ушла, когда поняла: если я не соглашусь с твоей версией, ты запишешь меня в ошибку.

— Я никогда так не думал.

— Записывал.

Илья посмотрел на фразу «вероятно, путает».

Он хотел объяснить, что память близкого человека не становится надёжнее от близости. Что Марина тоже могла смешать годы и разговоры. Что в исследовании нельзя давать источнику преимущество из-за чувств.

Все эти возражения были верными.

Ни одно не отвечало на то, что она сказала.

— Прости, — произнёс Илья.

Марина закрыла книжку.

— За что именно?

Он не нашёл короткого ответа. Раньше сказал бы: «За всё». Это звучало бы широко и не требовало ничего понимать.

— За то, что записывал твои слова как помеху, когда они мне не подходили.

Марина кивнула, но не улыбнулась.

— Хорошо. Теперь ищем книгу.

— Какую?

— С которой ты заснул в ту ночь.

Она вынула из коробки толстый том в выцветшем синем переплёте.

Илья помнил цвет, вес и шероховатую ткань под пальцами. Название — «Дороги войны» — не узнавал. Он брал в школьной библиотеке десятки похожих книг.

На титульном листе стоял штамп списания. Под ним — более старый штамп библиотеки института, в котором работал Корин.

Лидия надела перчатки и открыла кармашек на внутренней стороне обложки. В нём сохранился листок выдачи. Последним читателем институтской библиотеки значился «Корин А. М.». Дата — июль 1980 года.

Следующая строка была написана другой ручкой через четырнадцать лет:

«Передано школьной библиотеке. Т. П. Вольская».

Ниже стояла фамилия Ильи.

Он провёл пальцем над записью, не касаясь бумаги.

— Таисия дала мне эту книгу.

Лицо не вернулось. Вернулась сцена: тесная школьная библиотека, стопки списанной литературы на полу, женщина с брошью в виде ветки. Она сказала, что книгу можно не возвращать, потому что её всё равно убрали из фонда. Илья спросил почему. Женщина ответила: «Она уже нашла следующего читателя».

— Ты рассказывал о ней, — сказала Марина.

— Когда?

— Когда мы только познакомились. Про странную библиотекаршу, которая отдала тебе старую книгу и через неделю исчезла из школы. Ты думал, что её уволили.

— Я этого не помню.

— Потому что тогда она не относилась к трём смертям. Была просто человеком.

Лидия переписала имя Таисии на отдельный лист. Не как возможного носителя памяти, архивиста или связующее звено. Под заголовком «Сведения о человеке».

Илья продиктовал всё, что вернулось: брошь, стопки книг, низкий стул возле батареи, привычку вытирать пыль внутренней стороной ладони. Марина добавила, что Таисия говорила негромко и называла школьников по имени, даже если не преподавала у них.

— Почему ты это помнишь? — спросил Илья.

— Потому что слушала тебя.

В старых школьных ведомостях Таисии Вольской не оказалось. Зато сохранился акт приёма списанных книг из институтской библиотеки. Двадцать семь коробок передала женщина с такой фамилией. Должность в акте оставили пустой.

Материальная цепь замкнулась.

Корин читал книгу за несколько недель до смерти. Таисия передала её в школу. Подросток Илья заснул над ней и наутро записал три чужих конца.

— Вот источник, который ты искал, — сказала Марина.

— В книге нет ничего о Тифлисе. Я проверял содержание.

— В ней могли лежать записи Корина.

— Тогда где они?

— Таисия могла забрать.

— А могла положить. Могла рассказать мне, пока выдавала книгу. Могла ничего не делать.

Илья услышал, как быстро строит версии, и остановился.

— Книга объясняет связь, — сказала Лидия. — Не воспоминания.

— Но делает психологическое объяснение достаточным, — ответил Илья. — Я получил сведения, забыл источник и принял их за собственный опыт.

— Какие сведения? — спросила Марина. — Ты только что сказал, что их нет в тексте.

— Значит, были вложены.

— Где доказательство?

Илья открыл рот и снова закрыл.

Марина аккуратно повернула книгу к себе.

— Ты всегда требовал доказательств, когда версия была чужой. Для своей тебе хватало возможности.

Лидия скрыла улыбку, опустив голову.

В кармашке оставался ещё один лист. Не читательский формуляр, а прямоугольная картонная бирка с оборванной бечёвкой. На ней выцвело:

«Б/12. Св. 4».

Такая же бирка лежала возле исчезнувшего шкафа в картографическом хранилище.

На обороте сохранилась карандашная строка:

«Книга. Тетрадь. Ключ. Вернуть вместе».

Лидия достала из кармана копию акта об исчезновении связки и положила рядом.

— Книга у нас, — сказала она. — Ключ тоже.

— Осталась тетрадь, — ответил Илья.

Марина захлопнула коробку.

— Нет. Остался человек, который всё это собрал.

— Таисия исчезла.

— Тогда начинайте с её имени, а не с вещей.

Илья посмотрел на чистовой текст, лежавший рядом с ранними тетрадями. Таисия в нём упоминалась один раз — как неустановленное связующее звено между Кориным и следующим носителем.

Он зачеркнул эти слова.

На полях написал: «Таисия Павловна Вольская». Затем добавил всё, что они втроём смогли вспомнить о ней, не пытаясь пока объяснить её роль.

Места на поле не хватило. Пришлось взять отдельный лист.