Если бога нет⁠⁠

Вдыхая знакомый смрад «Ленинграда», в котором пары алкоголя смешивались с клубами дыма, потом разгоряченных тел, запахом пудры и спермы, Женька морщилась и думала давно набившую оскомину мысль: «Это и есть твой ад, Господи!». Ни в какой ад она, конечно, не верила, и вся эта поза уставшей от жизни столичной интеллектуалки была лишь частью рабочего имиджа и, немного, данью диплому филфака, который пылился где-то на полке, среди лет уж сто нечитанных книг. Хотелось надраться, так, чтобы блевать в туалетной кабинке клуба, но, во-первых, декадентские размышления об этом возбуждали сильнее, чем сам процесс, а во-вторых, было тупо не на что. Денег хватило на вход и на одну водку с соком, ее-то Женька и посасывала, стараясь не делать больших глотков, чтобы растянуть на подольше.

Чертова конкуренция. Блондинки, брюнетки, рыжие… Столица манит, обманывая обещанием жизни как в рекламе шампуня, и они слетаются как мотыльки на огонь. Рано или поздно, каждая оказывается здесь, на мясном рынке. Ночь-две потерпеть — и можно закрыть просроченную квартплату, оплатить детсад и купить, наконец, тот тональник из журнала. Телки призывно улыбались, поправляли волосы, принимали зазывные позы. Лица, ноги, сиськи — ярмарка плоти, тщеславия и дырок на чулках, замазанных лаком для ногтей. Лица разные, мысли — одни и те же. Посимпатичнее и посвежее снимали клиентов в «Метелице» и других клубах внутри Садового. Для таких как Женька существовали многочисленные «Ленинграды».

Свет стробоскопов выхватывал из темноты оскалы, застывшие в попытке забыть самих себя. Бит долбил, выбивая дрожь из позвоночника. Знакомый официант, пробегая с подносом, улыбнулся Женьке, и она кивнула в ответ. Ночные жители видели друг друга насквозь и блюли негласный договор невмешательства, но правда заключалась в том, что здесь всем на всех было плевать.

Смесь паленой водки и бодяжного сока, выдаваемая барменом за коктейль, подходила к концу. Если Женьке не повезёт, то домой она поедет зайцем, на трамвае с двумя пересадками. На поездку в метро наскрести уже не выйдет. А завтра что? Жопа…

—Что вы пьёте? Можно вас угостить? — Женька кивнула, привычно улыбнувшись. Лишь бы теперь не сорвался.

Представился Марком. Мужик как мужик. Лысоватый. Лет сорока или чуть больше, в таком свете трудно определить точнее. Помятый какой-то, но одет дорого. Когда достал кошелек, чтобы расплатиться, Женька заметила в нём увесистую пачку купюр. Через час они смеясь ловили бомбилу на безлюдной в это время ночи Песчаной улице.

Отправив кавалера в душ, Женька отхлебнула вискаря из бутылки и перекрестилась по привычке. В бога она верила ещё меньше чем в ад. Ад, как ни крути, чертовски красивая метафора, а бога просто нет. Это Женька уяснила крепко. Все, что ей удалось увидеть за десять лет работы на улице, не укладывалось в представление о мире, управляемым добрым и справедливым боженькой. А если бога нет, тогда все позволено? Достоевский у Женьки валялся на той же полке, что и диплом. И, как и диплом, тоже ни разу ей не пригодился. Достав из лифчика бумажку с заранее растолченными таблетками, она аккуратно ссыпала порошок в виски, обтерла горлышко и потрясла бутылку. Теперь главное самой не хлебануть.

Мужиков Женька ненавидела. Раньше, ещё на трассе, худенькую и ладную Женьку брали часто. В иную ночь по шесть-семь раз отъезжала. На каких только извращенцев не попадала. Одни субботники чего стоили. Потом решила — хватит. Её не жалели, и она жалеть не станет. Очень ко времени в аптечке бабки, у которой Женька снимала комнату, обнаружился пузырёк клофелина. Женька взяла его без зазрения совести, бабка ещё купит, у неё наверняка есть рецепт, а для неё, Женьки, это шанс.

В этот раз пошло как по маслу. Клиент накатил стакан и поплыл. С кухни перебрались на диван. Женьке пришлось снять лифчик. Пока Марк жадно лапал грудь, её мутило от запаха чужого одеколона, смешанного с перегаром, но Женька терпела. Совсем невыносимо стало, когда он полез целоваться. Слюнявый рот скользнул по шее, оставляя липкую дорожку, нашарил и впился в сосок. Рука копалась между её бёдер, не сумев одолеть молнию на джинсах. Женька замерла, прислушиваясь к волнам омерзения, которые накатывали одна за другой, накрывали с головой, ударяли в лицо горячей кровью, набирали силу, грозясь стать цунами, которое сметет барьеры самообладания, выплеснется наружу, и Женька обезумев, не в силах больше выносить этих вялых рук и насилующего рта на своём теле, вскочит, схватит бутылку, и начнет бить, бить, пока не пробьет череп, пока кровь, ошметки скальпа и месиво из мозгов не зальют кремовую кожу дорогого дивана… Марк обмяк, придавив своей тушей Женьку, забившуюся меж подушек. Выбравшись, она застегнулась и впервые осмотрелась вокруг.

Квартира была не из бедных. Первым делом Женька забрала деньги из кошелька. На такое она даже не рассчитывала — что-то около тридцати тысяч рублей, месяц жизни без этой грязи, если экономно. Золотые часы с запястья клиента Женька прихватила тоже. В ящике письменного стола в кабинете обнаружилась котлета стодолларовых банкнот. Дальше она искать не стала, ей и этого выше крыши.

Вернувшись в гостиную за сумкой, не удержалась, подошла плюнуть в жирную рожу разлегшегося урода. Что-то было не так. Лицо Марка синело на глазах. Разве так должно быть? Разве клофелин даёт такую побочку? Поборов страх, Женька потрогала его шею, пытаясь нащупать пульс. Пульса не было. Вытряхнув сумку на пол, она отыскала зеркальце и поднесла к почерневшим губам. Марк был мёртв.

«Что делать?» — Женька заметалась по комнате. — «В скорую звонить? Мусорам? Закроют же! Сука! Надо собраться. Взять себя в руки и подумать. Вот ведь попала! Звонить нельзя. Уходить. Быстрее. Сууука, отпечатки! К чему я здесь прикасалась?»

Схватив полотенце, соскользнувшее с бёдер мертвеца, Женька побежала по квартире, вытирая все, что попадалось ей на глаза. Последней она вытерла ручку входной двери. Прикрыв дверь, выбросила полотенце в мусоропровод и, не дожидаясь лифта, побежала вниз. Ловить тачку у дома побоялась и долго плутала по тёмным дворам, пока не вышла на светлый, как днем, Ленинский проспект.

Дома накатила, не чувствуя вкуса, три полных стакана водки. Деньги и часы спрятала. Для этой цели, не доверяя бабке, Женька давно прорезала дыру в матрасе, устроив нехитрый тайник. Уснула с рассветом и спала беспокойно, ворочаясь и постанывая.

Солнце, пробиваясь сквозь вытертую ткань штор, окрашивало сумрак в болезненно-желтый. В лучах дымились пылинки. Было поздно, давно за полдень. Хозяйка квартиры второй месяц тряслась над помидорной рассадой где-то на даче под Раменским, а студенты, снимавшие вторую из трёх комнат облезлой квартиры, разъехались на каникулы. Никто не ворчал под дверью и не громыхал кастрюлями на кухне, квартиру заполнила тишина. Проснувшись, Женька вспомнила события прошедшей ночи и некоторое время лежала, пялясь перед собой, пытаясь сообразить, случилось ли это с ней на самом деле или привиделось в тяжком алкогольном сне. Голова гудела, язык и горло высохли, во рту будто кто-то сдох. Шея затекла от неудобного положения — Женька умудрилась заснуть на чем-то твёрдом и неудобном. В бок тоже что-то упиралось. Повернув голову, она заорала и в один прыжок вскочила с кровати.

Труп Марка лежал на боку поверх одеяла, откинув одну руку. На этой-то руке и проснулась Женька. Синее лицо распухло. Из открытого рта торчал кончик серого, будто вареного, языка. С языка что-то капало, и на подушке уже образовалось тёмное пятно. Мертвец буравил Женьку слепым, в молочной пелене, взглядом.

Чего-то подобного стоило ожидать. Она, Женька, не из тех, кому жизнь делает подарки. Всегда, когда ей в чем-то начинало фартить, фарт оборачивался феерическим пиздецом. Как в тот раз, когда, приятные с виду, ребята отвалили за неё и ещё трёх девчонок по штуке, обрадовали. Но потом привезли в сауну, связали всем руки, бросили в бассейн и делали ставки на ту, которая выплывет. Женьке тогда повезло, она сразу потеряла сознание и пошла ко дну, её попинали для проверки, а под утро выбросили в трубе под дорогой с телами мёртвых подруг. Очухавшись, Женька выползла на дорогу, где её подобрал дальнобой. Полученные деньги не покрыли штрафа, выписанного ей сутером за две недели прогулов. Такие подлянки были вполне в стиле написанного ей на роду.

Два дня ушло на то, чтобы распилить труп и расфасовать части тела по пакетам. В эти дни Женька не спала, поддерживая силы дешёвой водкой, заимствованной из запасов бабки, и сигаретами, которые Женька курила одну за одной, пытаясь перебить металлический привкус крови на языке. Кости хрустели, визжала ножовка, Женьке казалось, что весь дом слышит эти звуки, и она включила MTV, выкрутив звук на максимум. Сложнее всего пришлось с головой и кишками. Голова никак не хотела отделяться от шеи, вопреки обещанному в иностранных фильмах, а склизкие кишки так и норовили выскользнуть из пакета, в который их запихивала Женька. Сбегав в магазин, она вернулась с тремя бутылками «Доместоса» и несколько часов драила ванну от кровавых подтёков. Ещё день убился на поездки в электричках. Решив не рисковать, Женька разбросала части трупа по всему ближайшему Подмосковью.

Вымотанная и обессиленная, Женька хотела одного — упасть и уснуть. Но страх остаться одной в квартире, где она разделывала Марка был сильнее усталости, и кое-как помывшись и приведя себя в порядок, Женька поехала в «Ленинград». Чтобы не возвращаться домой, так, не за деньги, согласилась пойти с назойливым малолеткой. Лицо парня покрывали вулканические прыщи, а изо рта жутко воняло, и Женька старательно уворачивалась от мокрых поцелуев, пока юнец елозил сверху. Наконец, герой-любовник кончил и захрапел, отвернувшись к стенке. Женька поплакала немножко и уснула.

Проснувшись, ещё не успев открыть глаза, почувствовала смутно-знакомый острый запах. Затылок упирался в твёрдое, а ноги касалось что-то ледяное и липкое, Женьке не хотелось знать что именно. Комнату наполнял гнойный свет, сочащийся сквозь горчичные бабкины шторы. Женька смахнула назойливую муху, норовившую усесться ей на лоб. Она опять была у себя дома. Рядом, прильнув как любовник, лежал целый и невредимый труп Марка.

За прошедшие три дня Марк изменился. Закрытые глаза запали, лицо окончательно почернело, нос заострился. От шеи до паха, через ввалившуюся яму живота, протянулся уродливый, грубо сметанный рубец. Под истончившимися до прозрачности тёмными губами угадывались очертания сшивавших их толстых нитей. От трупа удушливо несло формалином и ещё какой-то гадостью. Над кроватью жужжа кружили мухи. На этот раз орать Женька не стала.

Одевшись, она выбежала на улицу, прыгнула не торгуясь в первую же остановившуюся машину, доехала до вокзала, где села в электричку. За десять с лишним лет, что Женька не была в Устиново, деревня почти вымерла. Дед вопросов не задавал, натопил баню, и Женька смыла с себя запах мертвеца, пропитавший её кожу и волосы.

Уснуть мешала тишина. После гула Москвы, на который со временем перестаешь обращать внимание, деревенская тишина оглушала. Женька ворочалась без сна, вставала, выходила покурить во двор, смотрела на звездную россыпь, которую в городе не разглядеть за электрическим маревом, и никак не могла понять, что же ей делать дальше? Потом все же уснула, сморенная усталостью от нервного напряжения и убаюкивающим поскрипываньем старого дома.

Вместо рассветного петушиного крика, будившего Женьку по утрам, когда она девочкой жила в деревне, во дворе надрывалась сигнализация. Сонный голос матерился в окно, второй с ленцой отбрехивался. Солнце не успело подняться над крышами девятиэтажек, и в комнате было темно. Запах формалина перебивал смрад гниющего мяса. Простыня под Женькой намокла — с трупа натекла целая лужа жижи, испускающая зловонные миазмы. Волосы слиплись от клейкой сукровицы, сочившейся из пор, обнимавшей Женьку руки Марка. Черты его лица ещё больше заострились, глаза запали куда-то внутрь черепа. Блестящую от влаги кожу покрывали синюшные трупные пятна.

Женька встала. Ухватив мертвеца за руку, на которой только что спала, с силой дернула и стащила тело Марка на пол. Перевернув матрас, нащупала прорезь в обивке и достала свои сокровища. Собрала сумку, побросав самое необходимое. Долго копалась в телефонной книге, перебирая номера. Сделала несколько звонков. Сходила в душ. Долго стояла под горячей водой, намыливалась и до боли терла себя мочалкой, стараясь смыть липкую вонь прилипшую к коже. Вызвала такси. Заехала по одному адресу, потом по второму. В кассе Казанского вокзала взяла один купейный до Сочи. Не потому что ей хотелось в Сочи, Сочи было первым, что пришло в голову. Мать перед смертью часто вспоминала, как беременная ей, Женькой, отдыхала в Сочах. А Женьке, вот, не довелось…

Отправления ждала тут же, в привокзальном кафе, глуша три в одном с привкусом жженой резины.

Поезд набирал скорость, увозя Женьку из Москвы. Ей удалось удержаться и не уснуть все тридцать три часа, проведённые в дороге и ещё трое суток уже в Сочи, в гостинице. Потом стимуляторы, купленные через знакомую проститутку по дороге на вокзал, закончились, и Женьке стало страшно, что она присядет на краешек стула и уснет, а потом… И Женька ушла бродить по городу. Так прошёл ещё один день.

К вечеру, когда отдыхающие, утомленные купанием, разошлись пить вино в прибрежные кафе и орать песни в караоке, Женька пришла к морю. Присела на минутку вытряхнуть попавший в кроссовок камешек, засмотрелась на солнце, тонущее в темном море, и не заметила как заснула.

Вокруг были только кромешная тьма и густая, хоть ножом режь, обволакивающая вонь. От вони слезились глаза, перехватывало горло, желудок сжимался в спазмах. Женька попыталась поднять руку, чтобы зажать нос и не вдыхать этот отравленный смрадом разложения воздух, но рука с глухим стуком ударилась о какую-то преграду. Женька попробовала снова, ощупывая пространство вокруг себя. Сверху и с боков руки упирались в мягкие стенки. Как же это? Кто-то, пока она спала, переложил её в ящик? Женька заметалась, пытая определить размеры своего узилища. Каждый глоток воздуха отдавался болью в груди, Женька закашлялась, и ее вырвало. Под спиной при каждом движении хлюпала вонючая масса. По телу что-то непрестанно ползало и шевелилось. Рука наткнулась на холодное и склизкое. Женька отдернула руку и заплакала. Склизкое походило на голову мертвеца. Это не ящик, поняла Женька, это гроб, который она делит с трупом. Слезы высохли. Нащупав сигареты в кармане джинсов, Женька закурила. Зажигалка на мгновенье осветила содержимое гроба — гниющее лицо совсем рядом с её, Женькиным, копошащихся личинок в волосах покойника. Огонек вспыхнул и тут же погас. Нет смысла беречь воздух, решила Женька, нет смысла плакать. Молиться тоже смысла нет. Некому молиться. Бога нет, потому что все позволено.