Дырявая чашка в позолоченном дворце⁠⁠

Инфракрасная лампа под потолком гудит на частоте линьки, греет мне ороговевший затылок, а из экрана телетеррариума шипит вечерний выпуск. Я залипаю на диване, хвост свесился на холодный кафель, третья мигательная перепонка ползёт на вертикальный зрачок — медленно, вязко, как смола по коре. В ящике диктор раздувает горловой мешок: мол, срочная депеша, в Автономию Долбоящеров приземлился спецпосланник от Хитродактилей. Прилетел перетирать за гнилое соседнее Болото и параллельно канючить за одного своего залётного соплеменника — гражданина Хитродактилей, который по тупости или по наглости забрёл вообще не в ту степь и совсем не с тем инвентарём.

На слове «инвентарь» моя челюсть тяжелеет, холодная кровь тормозит в жилах, и меня вырубает прямо в липкую плёнку сна.

А во сне всё идёт по единственно возможному, железобетонному кодексу стаи. Потому что каждый вменяемый ящер знает предысторию: этот крылатый курьер по дороге к нам сначала сделал крюк и приземлился на Болоте. И мало того что сел в тину — он там прилюдно пожал склизкую лапу местному квакающему вожаку, который для всех уважаемых чешуйчатых уже давно, официально и бесповоротно считается нерукопожатным. Токсичным до кончика клоаки.

И вот во сне карантинный протокол срабатывает как капкан. Встречают гостя так, что воздух звенит от брезгливости. К уважаемым гребненосцам его даже на расстояние швабры не подпускают — дежурные стражи так и держат перед его носом черенки, чтобы феромон зашквара в паркет не въелся. Лапу ему, естественно, никто не жмёт: протянул было кожистую кисть, а она так и повисла в пустоте, как дохлая муха.

Пальцем в резиновой перчатке ему показывают направление: в самый дальний, сырой угол зала, за фикус. Там для него уже стоит персональный трон дипломатии — низенький, скрипучий треногий табурет. Колени у посланника упираются в собственный клюв, крылья девать некуда, сидит враскоряку. Выносят ему протокольный кипяток — и ставят особый сервиз с просверленными в боку дырочками. Чтобы, когда хлебает горячий настой, ни на секунду не забывался, кто он в этой пищевой цепочке, и дырочку в чашке собственным когтем затыкал. Зазевался — ошпарил брюхо.

Слова ему не дают вообще. Только он пасть приоткроет за своего любителя чужих степей и левого инвентаря — старшие хвостом по полу: бах! Сиди, молчи, впитывай. Слушай ушами, моргай глазами, трогать в помещении ничего не смей, даже воздух вдыхай через раз. Огласили ему условия, он чаёк через заткнутую пальцем дырочку доцедил, а дальше — будь любезен, самообслуживание. Заставили помыть за собой дырявую посудину в технической раковине, вытереть насухо и аккуратно сложить в свой же дипломатический чумодан.

Но и это ещё не финал визита. Выдают ему в зубы мокрую ветошь и ведро с хлоркой: давай, родимый, затирай весь маршрут, где твои когти по нашему мрамору наследили. И заодно сортир казённый вымой до зеркального блеска, чтобы ни единой молекулы болотной слизи не осталось. Он ползает, скребёт, сопит, потом эту же мокрую тряпку со щёткой пакует обратно в свой раздутый чумодан, щёлкает замками — и пинком под кожистый гуз его отправляют пешком по слякотной обочине до самого аэродрома. Иди, махай перепонками, попутного ветра.

В груди от этой суровой, кристальной справедливости разливается такое приятное тепло, что я дёргаю хвостом — и просыпаюсь.

Глаза разлепляются. На экране — тот же выпуск новостей, прошло от силы две минуты. Только картинка там такая, что у меня чешуя на загривке встаёт против шерсти, а зрачки сужаются в две бритвы.

Никакой швабры. Никакого угла и треногого табурета. На экране наши самые уважаемые, бронированные вершители судеб чуть ли не в дёсны с этим прилётным целуются — трутся гребнями, обнимаются в три обхвата, лапы ему трясут обеими конечностями, будто родного брата из кладки встретили! Притащили его в позолоченный Дворец, где люстры горят как сверхновые, и усадили за один общий круглый стол с элитой стаи.

Сквозь остатки сна я таращусь в люминофор и понимаю, что это не помехи эфира — это реальность, которая безумнее любого бреда. Весь сюжет, вся пафосная трескотня главного сводится к одному: мы коллективно, захлёбываясь от восторга, рассыпаемся в благодарностях просто за то, что этот Хитродактиль соизволил к нам прилететь! Мы смотрим ему в пасть и благоговейно внимаем, как через его рот вещают интересы вообще непонятно кого — то ли того самого нерукопожатного болотного прыгуна, то ли прямых и откровенных наших врагов.

И главное — сидят все за этим круглым столом, кивают тяжёлыми мордами, хотя вообще непонятно: наёбывают нас прямо сейчас в прямом эфире или чего они вообще от нас хотят?

Ведь в природе, под любой инфракрасной лампой и на любой планете, работает только один закон биологии: у Хитродактилей на первом месте всегда, в любой сделке и в любую секунду стоят исключительно их собственные национальные интересы хищника. А наши национальные интересы и их аппетиты не могут совпадать никогда — как не совпадают интересы того, кто глотает, и того, кого переваривают.

Я смотрю на пустой угол своей комнаты. Только гудит лампа, остывает чай, а из экрана всё льётся и льётся тёплый, сладкий, усыпляющий сироп.