Дело обрученого оборотня⁠⁠

-1-

Когда помер Гришка Чубаров, первый жених Русланы, никто особо не горевал: ни жители нашего Красногорска, ни, сдается мне, его родные. Уж больно нрав у Гришки был буен да строптив, особенно в последний год, как он обезножил. Может, только кто из молодых бабенок втайне пустил слезу – красив был Гришка, да и ходок известный, так что многие мужья на Гришку злобствовали.

Без слухов, понятно, дело не обошлось. Говорили, что отравили его, что порчу навели. Только пустое все это – наши кумушки сплетницы известные, их хлебом не корми, дай только косточки кому-нибудь перемыть. Сам помер Гришка, от пьянства. Так доктор наш и сказал. Да и матушка Вельма, ведьма наша местная, порчу, небось, заметила бы.

Второй жених для Русланки сыскался быстро – Павел Чубаров, младший брат беспутного Гришки. Был он не так красив и статью пожиже, зато характером был спокойный и рассудительный. И, главное, Русланку любил, прямо души в ней не чаял. Да и она к нему всегда с симпатией относилась. У нас говорили, что, по уму-то и по совести, надо бы Акиму Трифоновичу не за старшего сына Русланку отдавать, а за младшего, но уж больно упертый был старик, такому от своего слова отступиться как нож острый. Вот и выходило Руське за нелюбимого идти.

У нас ее жалели. И смерть Гришки прямо так промыслом Божьим называли. Аким Трифонович хмурился, губы кусал, но возражать общественному мнению не смел. А, может, и не хотел – Гришкины выходки всю почтенную семью позором покрывали.

Год пролетел быстро. Сняла Русланка черный платок, что в знак траура по покойному жениху носила, и Аким Трифонович, наконец, объявил о свадьбе.

Сам я на венчании не был, а вот матушка была и своими глазами все видела, своими ушами все слышала. И все мне рассказала без утайки. Да и чего там было таить, если об этом происшествии весь город гудел. Еще бы, такой скандал! Скандалище даже!

А дело было так. Батюшка Питирим вёл обряд - всё чин по чину. А перед тем, как молодые обменялись венчальными кольцами, вперед выступил наш мэр Иван Иванович и говорит так торжественно:

- Кто знает, почему эти мужчина и женщина не могут вступить в брак, пусть говорит сейчас или умолкнет навеки!

Пустая формальность, конечно, городишко наш маленький, большая деревня, а не город, все друг друга как облупленных знают. Так что если было бы чего компрометирующее, на жениха или на невесту, их родные нипочем бы свадьбу не допустили. Но закон есть закон, положено так спрашивать. Все замолчали, тишина наступила, и вдруг в этой тишине:

- Я знаю! Я скажу!

Все прям так и ахнули, ничего подобного прежде не бывало! Смотрят, а в дверях стоит племяш Акима Трифоновича, Петр Чубаров, здоровенный такой парень, косая сажень в плечах, и весь черным курчавым волосом заросший. Он, говорят, тоже к Русланке клинья подбивал, только ничего у него не вышло.

Мэр наш рот разинул, глазами хлопает, а батюшка Питирим нахмурился.

- Коли знаешь что, говори. Да прежде подумай хорошенько, стоит ли языку волю давать? Сам знаешь, народец наш горазд на сплетни. Так надо ли честные имена молодых грязью марать?

Петр ощерился:

- Стоит, батюшка, еще как стоит! Потому что слова мои не сплетня, не слухи, а самая настоящая правда. И я тут, пред ликом Господа нашего, открыто и честно заявляю: мой двоюродный брат, Григорий Акимович Чубаров, не сам по себе Богу душу отдал, а был уморен колдовским способом.

Тут уж не только мэр, все рты разинули. И тишина в церкви такая установилась, что упади иголка – слышно будет.

- Что ты несешь, сын мой? – говорит батюшка Питирим сердито. – В своем ли ты уме? Кто ж такими обвинениями разбрасывается, да еще без всяких доказательств?

А Петр усмехнулся.

- Есть, - говорит, - у меня доказательства. Прошу!

И в сторонку отступил. А за ним в церковь вошел квизор! В мундире, фуражке и при трости, все, как полагается. На обомлевший народец даже не взглянул, прямиком к мэру с батюшкой направился. Шел, как по струночке, и трость его квизорская: тук-тук, тук-тук… Зловеще так. Следом урядник Подкопаев – морда красная, глаза ошалевшие.

- Я – дознаватель Квизорского Департамента Сильвестров, - говорит квизор скучным голосом. - По письменному заявлению честного гражданина Петра Чубарова мною была обследована могила на Введенском кладбище, в которой, согласно регистру, захоронен Григорий Акимович Чубаров, православного вероисповедания, двадцати трех лет от роду. Имею заявить следующее – над означенной могилой мною зафиксированы остаточные следы эманации, соответствующие наведенной прижизненной порче. – Оглядел всех прозрачными рыбьими глазами и закончил буднично: - Порче на смерть.

Что тут началось! Шум, крики, все руками машут, аж свечи на пол посбивали, чуть пожар не занялся. Русланка, бедная, дрожит вся, руки к груди прижала; Павел ощерился, на Петра волком смотрит.

- Точно ли? – спрашивает мэр.

- Точнее не бывает, - отвечает квизор. – Все оформлено по закону, в присутствии урядника. Так что свадьбу, как вы понимаете, придется отложить. До выяснения всех обстоятельств.

Батюшка Питирим только вздохнул, жалобно так.

- С разверстыванием могилы? – спрашивает.

- Обошлось, слава Богу, - говорит инквизитор. – След хоть и давний, но довольно четкий.

Аким Трифонович до этого все молчал в ошеломлении, только головой крутил, а тут вдруг за сердце схватился, да как закричит:

- Да кто же его так? Какая сволочь?

- Этого я сказать не могу, - отвечает инквизитор. – Много времени прошло. Если б сразу, по горячим следам, тут бы вопросов не было, назвал бы я душегубца. А так… - развел руками, словно извиняясь. –  Это уже не по моему, это по полицейскому ведомству.

Тут урядник Подкопаев встрял.

- Сыщем, - говорит, - убийцу, обязательно сыщем, в самом скором времени.

А Петр Чубаров опять ухмыляется.

- А чего, - говорит, - его искать? Вот она, полюбуйтесь! – И пальцем в Русланку тычет. – Что, пригрели змею на груди?

Русланка, бедная, при этих словах без чувств свалилась, а Павел побелел весь, затрясся и как прыгнет на Петра!

- Убью, - кричит, - Иуду! Задушу!

И правда, руками в горло Петра вцепился. Да толку-то? Петр по отцу оборотень, у него и рост, и сила, и годами он старше. Мотнул своей шеей бычьей, так Павел и отлетел, словно мышь, с которой кошка играет. Отец Питирим Павла подхватил, обнял и шепчет что-то, вроде как успокаивает. А сам держит, крепко. Павел вырывается, а он держит. А урядник на Петра прищурился.

- Так вы что же, Руслану Алексеевну Евсееву обвиняете?

- Обвиняю.

- И доказательства имеются?

- Найдутся и доказательства.

И так уверенно он это сказал, так серьезно, с печалью даже, что все ему как-то сразу поверили. Марфа Ильинична, будущая свекровь, которая сама в дом Русланку привела, не выдержала, кулем осела. А урядник подтянулся, руку на кобуру поясную положил. И говорит официальным тоном:

- Обряд венчания откладывается. До прояснения всех обстоятельств.

-2-

Тут надо немного о самих Чубаровых рассказать, а то дальше непонятно будет.

Чубаровы – семейство старинное, уважаемое, хоть и придерживаются устаревших домостроевских взглядов. Себя блюли, детей воспитывали в строгости, в почтении к старшим. Но, как говорится, и на старуху бывает проруха. Была у Акима Трифоновича сестра, не помню ее имени, да это и неважно. Красивая была, говорят, и своевольная. С детства она была просватана за сына одного очень уважаемого человека, уже и свадьбу назначили, а невеста возьми, да и сбеги. Да не просто так, а с оборотнем, причем из сиванских. Сиванские, они самые дерзкие, никакой власти не признают над собой, кроме власти Господа нашего да своих старейшин. Видел я их однажды, когда с папашей по торговой надобности в Загоречье ездил. Их там целая стая была, и очень уж они ото всех остальных оборотней отличались. Да и от людей, пожалуй. Свобода в них какая-то ощущалась, свобода и сила. А еще – веселые они были и гордые. И красивые – что парни, что девки. Хоть и волосатые все, как на подбор.

Поэтому, наверное, и влюбилась сестра Акима Трифоновича в одного молодого сиванца, когда они к нашим оборотням в гости пожаловали. Дело молодое, горячее, сладилось быстро, вот и сбежала Наташа (о, вот и имя вспомнилось!) со своим соблазнителем. Шестнадцать лет ей тогда было.

Позже узнали – поженились они. Честь по чести в церкви обвенчались. Да только Трифона Чубарова, батюшку ее, это нисколько не смягчило, отрекся он от дочери и всем остальным приказал – забыть! Вырвать из сердца с корнем.

Аким, тем временем, тоже женился. В положенный срок жена его, Марфа Ильинична, принесла первенца, Григория, через три года осчастливила мужа вторым сыном, Павлом, а потом уже одних девок рожала. Но к нашей истории они не имеют никакого отношения, так что про них я и писать не буду.

Когда Григорию исполнилось лет десять, случилась одна история.

Об этом все газеты писали, как сиванские оборотни сошлись не на жизнь, а на смерть с квизорами. В чем там было дело, неясно, болтали-то многое, но правды так никто и не узнал. Известно было только, что многих побили – и оборотней, и квизоров. А потом Трифона Чубарова в срочном порядке вызвали в Гужиринск, столицу Загоречья.

Вернулся Трифон через неделю чернее тучи. И не один – мальчика с собой привез, лет восьми. Дикий был мальчонка, нелюдимый, все зыркал из-под густых спутанных волос тяжелым взглядом и молчал. Трифон тоже молчал, но у нас новости разносятся быстро, и очень скоро все узнали, что мальчик этот – внук Трифона. А дочь Наташа и ее муж-оборотень, видно, погибли в той битве.

Удивлялись, конечно, зачем Трифон оборотыша взял, почему не оставил его в стае. Да еще внуком признал, Петром окрестил, свою фамилию дал. Но, видно, была причина такой позор на свою старую голову принимать. А вот жена Трифона, Аксинья, позора не выдержала, сгорела за один год. А перед смертью якобы сказала, что через внука этого всему роду Чубаровых конец наступит.

Гришка двоюродного братца невзлюбил сразу, каверзы ему разные подстраивал, и не всегда безобидные. Однажды даже толченого стекла ему в кашу подсыпал, отчего оборотыш чуть Богу душу не отдал, но обошлось – оборотни, они живучие. Наши кумушки все гадали, когда же у Петьки лопнет терпение, и он отметелит Гришку. Тем более что Гришка, хоть и старше, был пожиже своего двоюродного брата. А тот еще и рос, как на дрожжах, и уже в двенадцать лет ворочал не хуже любого мужика.

К счастью, оборотыш оказался нрава незлобливого, первенство Петра признал безоговорочно и слушался его во всем. Да еще вставал на его сторону в мальчишеских драках, не разбираясь, кто прав, кто виноват. Так что очень скоро все мальчишки, а за ними и парни постарше, усвоили, что с Гришкой Чубаровым связываться себе дороже. Потому что за ним тенью маячил Петька-оборотень.

Как я уже говорил, Чубаровы были из домостроевцев. Было у них в обычае жен для своих сыновей чуть ли не с младенчества сватать. Присмотрят какую-нибудь послушную девчоночку из хорошей семьи, сговорятся с ее родителями, и лет в пять, а то и раньше, забирают. Чтобы, значит, с малолетства в доме свекра и свекрови воспитывалась, к новому семейному укладу и к будущему мужу привыкала. Тут сразу надо сказать – блюли девчоночку строго, строже, чем в каком-нибудь монастыре, и замуж она честь по чести выходила, девицей.

Конечно, что от родной мамки ее отрывали, это вроде как нехорошо, жестоко даже. Но зато и жили потом свекровь с невесткой душа в душу. А этим, как вы знаете, немногие семьи похвастаться могут.

Когда Гришке Чубарову тринадцать исполнилось, пришло время и ему жену подыскивать. У Марфы Ильиничны была на примете одна почтенная, но бедная семья с тремя дочками. Старшей уже двенадцать исполнилось, она не годилась; младшей едва годик минул. А вот средней, Русланке, как раз пять годиков сровнялось. Девочкой она была тихой, ласковой, трудолюбивой, на внешность ничем не примечательной, и сразу пришлась по сердцу Марфе Ильиничне. Ну а Гришку никто и не спросил, понятно. Стерпится, мол, слюбится.

В новой семье Русланка прижилась быстро, что неудивительно при ее золотом характере. Все ее любили, кроме Гришки, будущего супруга. Очень тот недоволен своей невестой был – некрасива, мол, белобрыса и тихоня. Сам-то он на высоких девок заглядывался, черноволосых и грудастых. И чтобы нравом побойчей. Таких в нашем городишке немало нашлось, так что женской лаской Гришка обделен не был, тем более что к шестнадцати годам вырос писаным красавцем.

Девок он, правда, не портил, все больше к веселым вдовушкам и разбитным молодухам под бочок подкатывался, но и этого было довольно, чтобы все мужское население Григория Чубарова возненавидело. А ему все как с гуся вода! Отец, Аким Трифонович, пытался старшего сына образумить, усовестить, но не на того напал – строптив был Гришка до невозможности.

- Вы, - говорит, - папаня, жену мне подобрали, ну и хватит с вас. Жениться-то я женюсь, никуда не денусь, и внука вам рожу, но жить буду привольно, по своему разумению. Я, - говорит, - не тот человек, чтобы нелюбимой жене верность хранить, ласковых баб на мой век хватит.

Во как! А Русланке каково было такое услышать? Она хоть еще годами не вышла, но дурочкой отродясь не была и все-все понимала.

Марфа Ильинична, свекровь будущая, к ведьме нашей, матушке Вельме ходила, насчет любовного приворота. Но та наотрез отказалась: при его характере, говорит, только хуже будет. Тут надо всю душу переделывать, да только поздно спохватились.

У нас Русланку жалели, на Акима Трифоновича «самодуром» ругались. Ведь слепому видно, что ничего хорошего из этой свадьбы не выйдет. Лучше бы отдал Русланку за племяша Петра или за младшего сына, Павла, - он нравом очень Русланке подходил. Да и любил девчонку, это всякому было видно. Даже батюшка Питирим за Русланку вступался: негоже, мол, чистую невинную душу на циничное поругание отдавать, зачахнет ведь девчонка от жизни такой, а грех на нем, на Акиме, будет. Но старик заупрямился не хуже осла: я, говорит, слово свое сказал, а мое слово крепче железа. Быть Русланке замужем за Григорием Акимовичем, и точка! Ну, самодур, одно слово – самодур!

Когда Русланке пятнадцать исполнилось (а беспутному Гришке двадцать три), назначили день свадьбы. Тут-то все и случилось.

Гришке на свадьбу плевать было с высокой колокольни. Он не то что в церковь на исповедь, даже в баню не пошел, хоть и полагается так, а прямо накануне венчания отправился в трактир, где и напился до беспамятства. После многие свидетели подтвердили: буянил, ругался по-черному, лез в драку, вот трактирщик и выгнал его взашей. Где Гришка бродил в пьяном угаре, никто точно не знает, а сам он не помнил. Только нашли его в Ломовой слободе - без памяти и с переломанными ногами. Петька-оборотень и нашел, и на себе домой приволок.

То ли озлобившиеся мужички Гришку проучили, то ли ломовик его переехал, не заметив ночью лежащего человека, выяснить так и не удалось. Но остался Гришка калекой: дома-то еще кое-как ковылять мог, за стеночки держась, а чтобы в поле выйти или там по бабам, это уж все, кончился Гришка-ходок.

Вот, казалось бы, промысел Божий и прямое указание – покайся, грешник! Смирись! Да только не таков Гришка был, смирение и раскаяние в его душе и не ночевали. Наоборот, озлобился он страшно, Русланку пуще прежнего возненавидел, даже поколачивать стал. Бывало, подзовет ее к себе по какой-то надобности (трубку подать или еще что), за косы схватит и давай туда-сюда возить, приговаривая:

- Из-за тебя всё, ведьма. Сглазила, проклятая.

И кулаком – по спине, по голове! Но так, чтобы синяков не осталось. И без свидетелей, так что о его бесчинствах долгое время никто не знал – Русланка жаловаться боялась. Потом уже рассказала, когда Гришка помер.

А помер он так: сидел за столом, кулеш наворачивал (семья как раз ужинала) и вдруг как захрипит! Руками в грудь вцепился, рожа багровая, глаза выпученные. Потом брык со стула на пол, побился немного в конвульсиях и затих. Думали, подавился, стали откачивать, только бесполезно. Доктор Кузовицын только взглянул на покойника, сразу сказал – сердце. Не выдержало пьянства. А пил покойник в последнее время ужас как много, и никто ему был не указ, даже отец с матерью.

Короче, освободил Гришка от себя Русланку и белый свет заодно, тут все и вздохнули с облегчением. А больше всех Павел – многие замечали, как он на Русланку поглядывает. Тут, казалось бы, все яснее ясного, - недолго вдовой невесте нового жениха искать. Да только Пётр вмешался.

О Петре тут особо надо сказать. Бедного парня в семье не то, что не любили, но вполне своим не считали. Голодом не морили, в обноски не рядили, но и только. А чтобы доброе слово сказать или приласкать, этого не было. Не мог простить Аким Трофинович племяннику тот позор, который семья через бедовую Наташу перенесла. А больше всего, думается, опасался, что в Петре кровь отца, оборотня сиванского, взыграет. Вдруг перекидываться начнет? Ну и что, что наполовину человек? На другую-то половину оборотень! И несколько лет сажали бедного парня каждое полнолуние на цепь, от греха подальше. Потом, правда, перестали, но все равно, Петр так наособицу и остался, ни свой, ни чужой. И поэтому, когда Петр попросил Русланку себе в жены, Аким Трифонович отказал наотрез.

Правда, Пётр нисколько не обиделся. К Русланке относился хорошо, к Павлу тоже. Нашел себе хорошую женщину, вдову с мальчиком, стал к ней похаживать. А за три дня до свадьбы Русланки и Павла вдруг исчез.

Кумушки решили, что переживает сильно. Отступиться-то он отступился, но любовь никуда не делась. И смотреть на счастье молодых оказалось выше его сил. Или, может, боялся, что не выдержит, сорвется, пакость какую-нибудь учинит. Вот и убрался от греха подальше. Ничего, так даже и лучше – перебесится в удалении и вернется, когда все будет кончено.

Но никому и в страшном сне не могло привидеться, каким образом он вернется!

-3-

Думаю, и уряднику, и мэру, да и всем прочим официальным лицам нашего славного города очень не хотелось широкой огласки. Они бы предпочли разобраться тихо, келейно, выяснить, как там и что, а потом уже выносить это невероятное дело на суд. Но закон есть закон – все дела о порче и прочих несанкционированных магических воздействиях с самого начала должны вестись открыто и публично. В назидание, так сказать. Чтобы юношество, магическими талантами обладающее, а разумностью – нет, десять раз подумало, прежде чем втихомолку пакости всякие учинять.

Если бы не присутствие квизора, батюшка Питирим, как лицо духовное и обладающее широкими полномочиями, мог бы санкционировать закрытое разбирательство, даже несмотря на неудовольствие горожан. Но квизор присутствовал, причем совершенно официально, а при нём подобное нарушение было просто немыслимо.

Бедную Русланку взяли под стражу. Но не в тюрьму посадили, слава Богу, а поместили в больницу – на этом настоял наш доктор Кузовицын.

- Не позволю, - говорит, - такого издевательства над девушкой, да ещё без всяких доказательств её вины. Мало ли что там Пётр говорит! Он и соврёт – недорого возьмёт. Все знают, что он к Руслане сватался, да получил от ворот поворот. И вполне мог оговорить бедняжку, чтобы отомстить. А девушка сейчас нуждается в медицинской помощи. Мне, - говорит, - как врачу, это очевидно.

Урядник Подкопаев охотно согласился с его доводами, квизор Сильвестров тоже не возражал, так что Русланку положили в отдельную палату и приставили к ней охрану. Не из опасений, что Русланка сбежит от суда праведного, а просто положено так было. А урядник Подкопаев, судья Птицын и квизор Сильвестров отправились в полицейский участок, чтобы там, подальше от любопытных глаз и ушей, вести расследование.

Наивные люди! Ну ладно квизор, он у нас человек новый, но урядник-то и судья местные! И должны знать, с какой скоростью в нашем Красногорске распространяются все новости. А всё почему? А всё потому, что у наших кумушек, охочих до сплетен, везде и всюду свои люди. Младшая дочь тётки Нюры, например, служит в доме судьи Птицина. А у тётки Дуси внучка в прислугах у урядника Подкопаева. И всё, что происходит в домах этих почтенных горожан, сразу становится известно нашим любопытным кумушкам.

Наша лавка по праву может называться центром общественной жизни. В прошлом году, ещё до того, как разбирали дело о моей ложной одержимости (Дело о ложной одержимости), мы с мамой и сестрёнкой Стешей открыли в лавке маленькую чайную. С тех пор все наши кумушки собираются там, чтобы обсудить животрепещущие новости, так что я, не прикладывая никаких усилий, всегда оказываюсь в курсе всех интересных дел.

А в том, что дело Русланки окажется интересным, можно было не сомневаться. Особенно если учесть, что никто не верил в её виновность.

Конечно, никакой, даже самый искусный шпион, не мог проникнуть в полицейское отделение: от любопытных людей его защищали бравые полицейские, а от всяких там подслушивающих и подглядывающих эманаций – квизорские заклинания. Но ведь судья и урядник не будут круглые сутки сидеть в отделении! Рано или поздно они вернутся домой, к семье, и там, за вечерней рюмочкой, могут и проболтаться о чём-нибудь тайном. Особенно перспективным в этом смысле выглядел урядник Подкопаев, чья жена отличалась неумеренным любопытством и имела большое влияние на Павла Григорьевича. Никто, конечно же, не рассчитывал, что она поделится с нами секретными сведениями, но хочу напомнить, что в доме Подкопаевых служила внучка тётки Дуси – девушка смелая и очень сообразительная. Тётка Дуся уверяла, что Луша всё разузнает в лучшем виде – так и случилось. Уже вечером мы знали всё, что происходило в полицейском участке.

-4-

- Я хочу поговорить с вашей ведьмой, - сказал квизор. – Как её там?

- Матушка Вельма, - с готовностью подсказал урядник. – Очень, очень достойная женщина, мы ею весьма довольны. Я немедленно пошлю за ней.

И приказал заложить собственные дрожки. Уже через полчаса матушка Вельма предстала пред начальственные очи квизора. Тот не стал ходить вокруг да около.

- Говорят, вы здесь на хорошем счету, - пристально глядя на ведьму, сказал он.

- Говорят, - сдержанно подтвердила матушка Вельма.

- Тогда как так получилось, что вы прошляпили порчу на смерть? Как по мне, это вопиющее проявление непрофессионализма. Вас гнать надо с занимаемой должности!

- Я бы попросил, - недовольно сказал судья Птицин. – Да, я бы попросил воздержаться от голословных обвинений. Матушка Вельма весьма компетентный специалист, имеет благодарности от Конвента.

Матушка Вельма поблагодарила своего заступника лёгкой улыбкой. Потом смело взглянула в лицо квизора.

- Вы спрашиваете, почему я не увидела порчу? Может быть потому, что никакой порчи не было?

Квизор холодно улыбнулся.

- Очень мило, - сказал он. – Я впервые сталкиваюсь с такой беспрецедентной наглостью, когда деревенская ведьма обвиняет старшего следователи Квизорского Департамента во лжи! Потому что я утверждаю – порча была! Наши методы не дают сбоев и не допускают ошибок. Я знаю, что вы с отличием закончили Университет. Что ж, это повод проверить учебное заведение, которое выпускает подобных специалистов.

Глаза матушки Вельмы гневно сверкнули, но она сдержалась.

- Позвольте я кое-что объясню.

- Попробуйте. Хотя я лично сомневаюсь, что в этом есть хоть какой-то смысл. Знаете, сколько жалких оправданий я слышал за свою жизнь? Что ж, выслушаю ещё одно.

Квизор Сильвестров откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и насмешливо посмотрел на ведьму. Та стояла перед ним, прямая и строгая, и только бледность выдавала её волнение.

- Когда умер Григорий Чубаров, меня не было в городе, - сказала матушка Вельма. – Получив телеграмму от батюшки Питирима, я тут же вернулась в Красногорск и отправилась на кладбище – вы не хуже меня знаете, что ведьмы обязаны проверять все случаи скоропостижных смертей. Процедуру распознавания я провела очень тщательно, но результат был отрицательным. Да, поствитальные эманации ясно указывали на то, что покойного не любили, но ни о какой порче на смерть и речи не шло! За это я готова отвечать не только своим дипломом с отличием, но и добрым именем в придачу!

- Ну-ну, - проговорил квизор Сильвестров, с иронией вздёрнув бровь. – Выходит, это не вы ошиблись, а я? Так получается?

- Я не знаю, что происходило на могиле Григория Чубарова потом, - продолжала матушка Вельма. – Могу только предполагать. Существует несколько обрядов, способных оставлять подобные следы. По неопытности многие путают их с остаточными эманациями порчи, которая случилась очень давно. И я бы хотела проверить…

- Нет уж! – отрезал очень недовольный квизор. – Я запрещаю вам! Это дело веду я, и не потерплю! Заключать вас под стражу я, так уж и быть, не стану, но под домашний арест посажу. – Квизор повернулся к уряднику Подкопаеву. – Обеспечьте!

- Так точно, - кисло ответил урядник.

Когда полицейские увели матушку Вельму, квизор довольно улыбнулся и потёр руки.

- Конечно, эта деревенская дура тут ни при чём, - сообщил он. – Но она кого-то покрывает, это ясно, как божий день. Остаётся выяснить – кого? Думаю, несостоявшуюся новобрачную. Или её жениха. Или обоих вместе. Судя по тому, что мне рассказал Пётр Чубаров и что так любезно подтвердила ваша ведьма, покойного не любили. И могли избавиться от него, да ещё с превеликой радостью.

- Руслана не могла этого сделать! – воскликнул судья Птицин. – Ну вы же видели этого ребёнка! Эта малышка и мухи не обидит!

- Знаю я таких, - сказал квизор, многозначительно качая головой. – Видел, и не раз. Внешность ангела, а душа чернее ада. Эти дамочки вовсю пользуются своим природным оружием… и старые дураки прямиком попадают в расставленную ловушку.

Судья Птицин гневно выпрямился, а урядник Подкопаев раздул свои пышные усы.

- Вы кого это имеете в виду, милостивый государь? – звенящим голосом спросил судья.

- Не надо обострять, - посоветовал квизор. – Нам с вами ещё работать и работать. А ваше участие я обязательно отражу в своём отчёте. – Он посмотрел на часы. – Ба! Время-то как летит! Однако, пора уже ужинать. Предлагаю на сегодня закончить, а завтра, прямо с утра навестим подозреваемую. Я собираюсь нажать на неё хорошенько.

- Без меня, - коротко сказал судья. – У меня завтра масса дел.

- Вижу, вы ко мне относитесь предвзято, - с упрёком сказал квизор. – Не доверяете моему профессионализму. А между тем, поверьте моему опыту, без вашей разлюбезной Русланы дело не обошлось.

- Гришка был оторвой! – воскликнул урядник. – Бабник, каких поискать! Пил, дебоширил, пока не обезножил. И Русланку бил. А её собирались выдать за это чудовище!

- Вы покрываете преступницу? – удивился квизор. – Оправдываете её?

- Мы просто хотим объяснить вам, каким человеком был Григорий Чубаров, - сказал судья, незаметно пихая урядника в бок. – Это был очень, очень плохой человек.

- Пусть так, - пожал плечами квизор. – Только что это меняет? Девушка могла не выходить за него замуж, вот и всё. Убивать-то зачем?

- Вы сперва докажите, что это она убила, - вспылил судья.

- Докажу, - сказал квизор.

И столько спокойной уверенности прозвучало в его голосе, что судье и уряднику стало не по себе.

… К чести наших кумушек, надо сказать, что ни одна из них не поверила в виновность Русланки. Она – убийца? Чушь! Бред! Павел – ещё туда-сюда, но не Русланка. Кроме того, у них на примете оказались и другие подозреваемые.

- Сколько баб у Гришки было, - твердила тётка Мила. – И все замужние, и все красавицы. В жизни не поверю, что их мужья-рогоносцы вот так просто спустили Гришке это с рук.

- Руки-то у многих чесались, - поддерживала её тётка Дуся. – Да только все Петра боялись – тот всегда за Гришку горой стоял. Если бы не оборотень, ему бы уж давно рёбра посчитали-то!

Принялись обсуждать кандидатуры обманутых мужей – кто на что способен и кто больше похож на убийцу. Как водится, переругались, не обошлось без сорванных платков. Дядька Хорп, отставной сержант, напрасно драл свою лужёную глотку, призывая разбушевавшихся кумушек к порядку. И только тётка Агата помалкивала, и это было так непохоже на неё, что вызывало подозрения.

Надо бы выяснить, что ей известно, подумал я. Как-нибудь деликатно, наедине.

Разошлись затемно. Я навёл порядок, налил до краёв трёхведёрный самовар, чтобы маме с утра не пришлось спину ломать, нащепал лучины на растопку и собрался уже было уходить, как дверь со скрипом приоткрылась.

- Батюшка Питирим! – удивился я. – Что это вы так поздно?

- Погаси огонь, отрок, - распорядился тот.

Я без возражений выполнил его странную просьбу, и когда лавка погрузилась во тьму, батюшка Питирим перешагнул через порог. Плотно закрыл за собой дверь, подскочил к окошку и, чуть отодвинув занавеску, выглянул на улицу.

- Чего это вы? – озадачился я, но батюшка Питирим только шикнул и продолжал смотреть в окно. Минуты через три он с облегчением выдохнул и повернулся ко мне.

- Слава Богу, никого, - сказал он. – Я, Василёк, уже не молод, мог и проглядеть слежку-то.

- Слежку? – поразился я. – За вами следят? Но кто? И зачем?

Вместо ответа священник отошёл от окна, спрятался за прилавок и откуда поманил меня рукой:

- Здесь нас никто не увидит!

Надо знать нашего старого священника так, как знаю его я, чтобы понять – батюшка Питирим не спятил. Просто дело, ради которого он пришёл ко мне в такую позднюю пору, весьма серьёзное.

- Я сейчас от матушки Вельмы, - сказал он. – Ты знаешь, наверное, она под домашним арестом.

- Знаю, - сказал я. – Этот квизор, он просто дурак.

- Может, и дурак, но умный, - возразил батюшка Питирим. – Точнее, хитрый. Охрану выставил, прости Господи, матушке не выйти никак. А она очень хочет с тобой поговорить.

- О чём? - спросил я. Батюшка Питирим помялся.

- Она хочет кое-что выяснить. Ну, по поводу смерти Григория. Сама она этого сделать не может, вот и хочет попросить тебя о помощи. Если ты, конечно, не забоишься. Дело может оказаться непростым… и даже опасным…

- Я готов! – сказал я. – Сейчас же пойду к ней.

- Тебя не пустят, - сказал батюшка. – К ней вообще никого не пускают. Для меня, как для духовника, сделали исключения. И вот как мы с тобой поступим. Я сейчас уйду через заднюю дверь, а ты тут всё закроешь и пойдёшь домой. Скажешь, что ложишься спать, а сам незаметно выберешься из дома. Встретимся в лесу, возле того дуба, в который молния попала. Я буду тебя ждать. Потом мы пойдём к матушке, я отвлеку охрану, а ты тихонько влезешь по лестнице на второй этаж. Лестницу я уже поставил, найдёшь. Всё понял, Василий?

- Не дурак, - сказал я.

Я сделал всё, как он сказал, и уже минут через сорок мы пробирались через лес к дому ведьмы. Дом был тих и тёмен, только сбоку, на уровне второго этажа, еле заметно теплилось желтым.

- Тебе туда, - шепнул батюшка Питирим.

Я кивнул и скользнул за дом, а священник, не скрываясь, неспешно побрёл к входной двери. Я услышал стук, неразборчивые голоса и принялся быстро подниматься по деревянной приставной лестнице к приоткрытому окошку. Едва мои глаза оказались на уровне подоконника, я увидел матушку Вельму – она смотрела на меня и прижимала палец к губам. Едва я хотел перелезть через подоконник, она яростно замотала головой и показала: стой там! Я кивнул и остался снаружи. Через несколько минут в комнату вошёл батюшка Питирим. Он достал из кармана рясы молитвослов, обратился лицом к иконе с горящей лампадкой и принялся нараспев читать молитвы. Матушка Вельма тихонько вторила ему, приближаясь ко мне. Когда она подошла вплотную к подоконнику, батюшка Питирим возвысил голос.

- Здесь всюду квизорские заклинания, - прошептала матушка Вельма. – Я не могу выйти… а выйти надо. Я должна увидеть могилу Григория Чубарова. Чтобы понять, что там произошло.

Она шептала отрывисто, короткими фразами, подстраиваясь под ритм распева священника.

- Ты можешь мне помочь. Ты пойдёшь на кладбище. Прямо сейчас. Найдёшь могилу и встанешь над ней. Я войду в тебя. Моё сознание войдёт. Я увижу всё твоими глазами и услышу твоими ушами. Это может быть страшно. Тебе понадобится мужество. Но это безопасно. Тебе ничего не угрожает. Призраки не могут причинить вред. Они могут только напугать. Но ты смелый мальчик. Мужчина. Ты справишься. И если ты согласен…

- Я согласен, - сквозь зубы сказал я.

Мне уже было страшно! И зубы я стискивал не от великой мужественности, а чтобы они не стучали предательски. Это днём хорошо посмеяться над ожившими мертвецами, неупокоенными призраками и прочими суевериями. Можно даже небрежно объявить, что тебе ничего не стоит прогуляться ночью по кладбищу. Но когда тебе и в самом деле надо туда идти… глухой ночью… в одиночестве… и стоять там, пока ведьма будет творить с тобой чёрт знает что…

- С тобой пойдёт батюшка Питирим. Нам нужен свидетель.

Ну так это же совсем другое дело! Я испытал неимоверное облегчение, и поход на кладбище представлялся мне теперь чуть ли не увеселительной прогулкой. Даже интересно стало, что же там будет.

- Я согласен, - куда бодрее повторил я. – Но при одном условии.

Матушка Вельма нахмурилась. Может, она ждала, что я испугаюсь и откажусь, и была к этому готова. Но то, что я буду ставить какие-то условия, этого она точно не ожидала.

- Вы мне всё расскажете, - твёрдо сказал я. – Всё, что там увидите. По-моему, это будет справедливо.

- Ты и сам всё увидишь, Василёк, - сказала ведьма. – Ты будешь в сознании, ты сохранишь память… и, может быть, потом пожалеешь об этом. А теперь иди. И жди батюшку у дуба. Он скоро придёт.

Я тихонько соскользнул с лестницы и, никем не замеченный, углубился в лес. Мне казалось, что я хорошо помню дорогу к дубу, но я ошибся. Ночной лес оказался куда коварнее, чем я думал. Издевательски шелестя листвой, он подло, как какой-нибудь гопник, подставлял мне корни и кочки. Он предательски заманивал меня открытым пространством и тут же напрыгивал не меня могучими шершавыми стволами. Он кидал мне под ноги тропинки, которые исчезали через несколько метров. Я слышал осторожные шаги у себя за спиной и чьё-то тяжёлое дыхание; один раз сильно и резко запахло зверем. Я весь вспотел от ужаса, от страха, что заблужусь, что не выполню поручения матушки Вельмы. И лишь каким-то чудом я всё-таки вышел к дубу с расщеплённой молнией верхушкой – просто вывалился из густых зарослей трын-травы и вдруг оказался на месте. А батюшка Питирим уже был там.

- Пойдём, - сказал он. – Надо торопиться – скоро начнёт светать. Тогда придётся всё отложить, а мне бы этого не хотелось.

- Угу, - сказал я, изо всех сил стараясь не показать, как же я рад его видеть.

Старенький, подслеповатый, он двигался бесшумно и с удивительной ловкостью. Рядом с ним я чувствовал себя слоном, ломящимся напрямик через джунгли. В ночном лесу священник ориентировался куда лучше меня, и я даже не понял, как мы оказались у кладбищенской ограды.

- В ворота не пойдём, - сказал батюшка Питирим. – Не надо, чтобы сторож нас видел. Помоги мне, отрок.

Я подсадил священника, перемахнул через ограду и принял его с той стороны. Пола рясы зацепилась за что-то, батюшка Питирим, шёпотом поминая Господа всуе, безуспешно дёргал прочную ткань. Я поспешил на помощь. Покрепче ухватившись, я поднапрягся и с силой дёрнул. Раздался треск, и мы чуть не свалились наземь.

- Спасибо, Василёк, - грустно сказал священник, разглядывая болтающийся треугольный лоскут. – Это была моя новая ряса.

- Извините, - пробормотал я. – Мама зашьёт. Она у меня знаете, какая мастерица! И следа не останется.

Священник махнул рукой:

- Пустое! Однако, надо торопиться, - добавил он, с тревогой глядя на восток, где небо уже начало сереть. – Скоро рассвет, нас могут увидеть.

Через несколько минут мы уже стояли возле могилы Григория Чубарова. Не поскупился Аким Трифонович, хороший крест сыну поставил, из чёрного полированного мрамора. Говорят, за границей он этот камень заказывал. Говорят, пять тысяч рублей за него отвалил. Врут, наверное. Хотя, если из-за границы…

Батюшка Питирим вынул из кармана пузырек, вроде аптечного, с усилием вынул пробку и скривился – таким густым аммиачным духом оттуда шибануло, как из давно не чищенного нужника. У меня засвербело в носу и заслезились глаза.

- Выпей, отрок, - сдавленным голосом сказал батюшка Питирим. – Матушка Вельма велела.

Ну, раз матушка Вельма! Быстро, чтобы не передумать, я схватил пузырёк и единым духом опрокинул его в рот. Я ждал, что желудок у меня взбунтуется, но всё обошлось – жидкость оказалась почти безвкусной, с лёгкой мятной горчинкой. Да и тошнотворный запах куда-то подевался.

- Стой и жди, - сказал батюшка Питирим. – Скоро должно подействовать.

Ну, я и стал ждать. От ведьминого зелья у меня под кожей забегали тысячи огненных мурашей, я стал горячий, как печка, а больше ничего не происходило. Батюшка Питирим отошёл в сторонку и присел на скамеечку, поглядывая то на меня, то на восток.

Долго ещё ждать-то? – хотел спросить я и не смог. Язык больше не слушался меня, и я обрадовался – действует зелье-то! А потом я заметил, что батюшка Питирим как-то подрос. Да и крест стал выше, и ограда, и рябинка, по обычаю высаженная в изголовье могилы. Или это я сам уменьшился? Я хотел наклонить голову, чтобы оглядеть себя, но сумел только скосить глаза вниз. И ахнул. Не уменьшался я, а медленно погружался в утоптанную землю, как в топкую болотную зыбь. Я стоял по колено в земле и ничего при этом не чувствовал! Того и гляди, меня целиком засосёт под землю!

Первым моим порывом было выскочить из ямы – естественное желание человека избегнуть опасности. Но у меня ничего не получилось, тело меня не слушалось. Чужое оно стало, моё любимое тело, подчинилось чужой воле, и я смирился. Видать, так и было задумано, чтобы Василий Лукин провалился под землю! Мысленно читая молитву Богородице-заступнице, я медленно погружался.

Когда земля подступила ко рту, я набрал воздуха в грудь. Когда земля стала вровень с глазами, зажмурился. Ни то, ни другое действие, впрочем, не принесло никакого результата: глаза у меня так и остались открытыми, а дышать я, кажется, давно уже не дышал.

Странно, но паники не было. Даже страха я не испытывал, один только интерес – что же я там увижу, под землёй? Ну, всякие там корешки, червяков каких-нибудь и прочих насекомых. Что ещё? Домовину увижу, понятное дело… а Гришка возьмёт и постучит в дощатую стенку! Здравствуй, Василёк, скажет. Заходи в гости, я тебе сказку какую-нибудь расскажу, страшную…

Ничего я не видел! Я словно оказался в пустоте, наполненной серым туманом – мы с ребятами такие надували из выделанных бычьих пузырей и пускали их по реке. Туман ворочался, тёк пластами, скручивался в спирали, иногда прореживаясь, иногда становясь гуще – совсем как табачный дым в солнечном луче. Папаня с мужиками, иной раз, когда лишку выпьют, так надымят в горнице, хоть топор вешай! Вот и здесь, под землёй, было так же. А больше ничего интересного не происходило, и я даже заскучал.

А потом ударила молния. Странная такая молния, багрово-красная, и била она не сверху вниз, как положено всем приличным молниям, а горизонтально. Она била и била, мощно, равномерно, проникая всё глубже в мой пузырь, пронизая туман слой за слоем, заставляя его сжиматься и уплотняться. Потом появилась вторая молния, третья, четвёртая… Всего я насчитал семь молний, и все они с каждым ударом словно бы немного изгибались, заворачиваясь вовнутрь, словно бы стараясь очертить огненную окружность.

Когда первая молния замкнула круг, раздался крик – словно вскрикнул смертельно раненый зверь. А сама молния превратилась в плоский железный обруч, который медленно остывал, играя всеми цветами побежалости.

Шесть молний. Шесть раз вскрикнул зверь. Шесть обручей расположились один над другим, словно на бочке, и внутри этой бочки ворочалось большое мохнатое тело, силясь разорвать оковы. Но когда седьмая молния готова была замкнуться в круг, откуда-то появилась когтистая лапа и ударила так, что молния искрами брызнула во все стороны. А тишину разорвал гром.

«Дрррянь! – рычал гром. – Прррочь!»

А я выскочил из-под земли, как пробка из бутылки с шампанским. И даже с таким же хлопком, по- моему.

Я сидел на заднице и ошалело мотал головой, приходя в себя. Перед глазами у меня плыло, и мне стоило большого труда проморгаться и сфокусировать взгляд. И первое, что я увидел, это встревоженное лицо батюшки Питирима, склонившееся надо мной.

- Ты как, Василий? – спросил он. – Как себя чувствуешь?

- Нормально, - с удивлением сказал я.

Я и правда чувствовал себя отлично, словно не на кладбище ночь провёл, участвуя в колдовских обрядах, а на мягкой перине выспался. Бодр я был и весел, хоть сейчас какой-нибудь подвиг совершай!

А подать сюда сотню врагов, я их всех одой левой! Как там в сказках про былинных богатырей? Махнёт мечом – улица, махнёт рукавицей – переулочек. Вот-вот, это прям про меня.

- Это временно, - объяснил батюшка Питирим. – Реакция на стресс. Адреналин в тебе бушует, отрок. А пойдём-ка домой, да поскорее. Свалишься по дороге, как я тебя, здоровенного такого, дотащу? Старенький я уже, Василий, силы мои уже не те.

Я рассмеялся и упруго вскочил на ноги. Это кто кого ещё тащить будет! Вот как схвачу я сейчас старичка в охапку, да как побегу в город! Быстрее урядниковского Грома доскачу, который самый быстрый конь в округе!

Но старый священник, как всегда, оказался прав. Я стал спотыкаться, едва мы дошли околицы, по нашей улице уже еле тащился, а едва дойдя до дома, свалился кулём под забором, задыхающийся и мокрый от пота. Батюшка Питирим, который всю дорогу подставлял мне своё хилое плечо, еле удержался на ногах. У него хватило сил стукнуть кулаком в калитку и позвать на помощь.

А небо на востоке наливалось нежным розоватым перламутром. Скоро сонные бабы выйдут на утреннюю дойку, а по улице пойдёт пастух, собирая стадо. Вовремя мы, однако!

Из калитки выглянула Стеша, моя младшая сестрёнка, взвизгнула и бросилась обратно в дом, за помощью. Выскочила растрёпанная мать, следом за ней не спеша вышел хмурый отец. Оглядел нас, сплюнул, покачал головой.

- Ну ладно мой охламон, - сказал он. – Но от вас, батюшка, никак не ожидал, ей-Богу. Что это вам вздумалось по ночам шляться, бесов тешить? Слышали, как собаки нынче выли? Словно в каждом доме по покойнику образовалось.

- Ничего, - слабым голосом откликнулся батюшка Питирим. – Это всё пустое. Ты, Лука, сына в дом забери, пусть отдохнёт сегодня. Большое дело он сделал, благое. И ему за это воздастся.

- А то как же, - хмуро сказал отец. – Воздастся, аж по самое не балуйся. Ох, только бы урядник не пронюхал. Вас хоть никто не видел?

- Не должны, - не слишком уверенно сказал батюшка Питирим. – А сына ты не ругай, это я его попросил. С меня и спрос, если что.

Отец только тяжело вздохнул, вскинул меня на плечо, как мешок с картошкой, и понёс в дом. На крыльце обернулся.

- Сами-то дойдёте, батюшка? Или мне телегу запрячь? Я мигом. А то вы на ногах еле стоите.

Что ответил батюшка Питирим я не услышал – уснул. И снилась мне всякая дрянь – рожи разные отвратные, какие-то мохнатые не то лапы, не то руки. А хуже всего была матушка Вельма. Явилась ко мне во сне, благодарит и кланяется в пояс. Я её спрашиваю – мол, что это было, матушка? А она говорит – ну ты же всё сам видел, Василёк. Я говорю – видел, мол, да только не понял ничего. Объясни, что это было? А матушка Вельма улыбается так ехидно и отвечает – я, говорит, обещала, что ты всё увидишь, ты и увидел. А насчёт объяснений речи не было.

Вот хитрая, а?

Проснулся я только вечером, злой до невозможности и голодный, аж брюхо к спине прилипло. На все расспросы отмахивался, навернул горячего борща со сметаной, и опять спать завалился. Теперь уже до утра.

Ну и проспал все новости на свете.

-5-

Тётка Агата, та самая, с которой я хотел поговорить, да не успел, кое-что видела, оказывается. Не вчера и не позавчера, а давно, когда еще Гришка Чубаров преставился. А видела она вот что: как Русланка прошла мимо её дома, держа какой-то свёрток в руках. Казалось бы, что тут такого? Ан нет!

Во-первых, дом тётки Агаты стоит на самом краю Красногорска, дальше только кладбище и поля. Так куда шла девушка? Не в поле же – чубаровский надел совсем в другой стороне. Да и полевых работ в ту пору никаких не было: посевная давно закончилась, а уборочная ещё не началась.

Во-вторых, Русланка шла, низко опустив голову, до глаз замотанная платком, и по сторонам не глядела – словно бы не хотела, чтобы её узнали и окликнули. И шла быстро – когда тётка Агата выскочила из дома и подбежала к калитке, девушка уже далеко была.

В-третьих, когда Русланка возвращалась, никакого свёртка при ней не было. Это тётка Агата точно знала, потому что специально стояла, караулила девушку. Русланка тогда сильно испугалась, лепетала что-то насчёт того, что ходила на кладбище Гришеньку помянуть, цветочки на могилу отнести. Да только тётка Агата руку на отсечение дать готова, что никаких цветочков она не носила. Другое что-то было в свёртке, а вот что – загадка.

Тётка Агата не поленилась, сбегала на кладбище, Гришкину могилу внимательно осмотрела, но никаких цветов не обнаружила. Ни цветов, ни куска хлеба, ни рюмки водки. Ничего. Только деревянный временный крест. Ах, да, ещё трава была примята, словно кто-то прошёлся вокруг могилы.

Надо знать тётку Агату – всё, что ей удавалось выведать, тут же становилось достоянием общественности. Не такой она была человек, чтобы хранить чужие секреты. Все должны знать про всех всё, так считала тётка Агата, тогда и порядка больше будет. Так что рассказать про Русланку ей могла помешать только смерть. Ну или какое-нибудь другое, равное по значимости событие.

Например, возвращение горячо любимого внука Мишеньки.

Бравый солдат, дослужившийся до капрала, писаный красавец, косая сажень в плечах, он внезапно нагрянул в отпуск с кучей подарков. Ну какая Русланка выдержит конкуренцию с этим событием? Тут бы успеть налюбоваться внуком, накормить его от пуза, подаркам порадоваться. К тому же выяснилось, что Михаил приехал не просто в отпуск, а свататься. Вот приспичило ему жениться, причём немедленно, чтобы в часть вернуться уже женатым человеком. А с девушкой у них, оказывается, было всё давно сговорено, она даже сундук с приданым уже успела собрать. Ну и закрутилось.

Так что Русланка с её свёртками-цветочками напрочь вылетела из головы тётки Агаты. До поры до времени.

Долго колебаться и раздумывать было не в характере этой решительной женщины. Едва припомнив до мелочей события того далёкого дня, она тут же помчалась в нашу чайную и с горящими глазами выложила всё до донышка. Кумушки ахали, охали и всплёскивали руками.

- Надо досконально выяснить, для чего Русланка ходила на кладбище, что с собой принесла и что там делала, - сурово припечатала тётка Грофа.

- Неужто она и в самом деле убила Гришеньку? – пригорюнилась тётка Мила. – Ох, беда какая! Что ж теперь будет?

- Дура, - решительно оборвала её тётка Грофа. – Гришка к тому времени уже мёртв был. На чью могилу она, по-твоему, ходила?

- А вдруг он не умер? – предположила тётка Софа. – Ну, не до конца умер. Вдруг Русланка опоила его, а после, когда его, сонного, похоронили, пришла к могиле, чтобы добить? Ну, чтобы уж наверняка. А в свёртке ножик принесла, например.

Тётка Софа всегда отличалась живым воображением, и поэтому слыла женщиной легкомысленной, увлекающейся. Веры её словам особой никогда не было, но сейчас в них было определённое рациональное зерно.

- Бывали такие случаи, - авторитетно заявил дядька Хорп – отставной сержант и вообще человек бывалый. – Помню, у нас в части полковник помер. Ну, то есть все думали, что помер, а на самом деле заснул мертвецким сном. Положили его в гроб, оркестр там, ордена, вдовица плачет, любовница рыдает. А он возьми, да и восстань. Сел в гробу, глаза вытаращил, обложил всех по матушке, из гроба вылез, да как пошёл всех чихвостить. Всем досталось на орехи, никого не пропустил. А когда через год он во второй раз помер, его долго не хоронили. Опасались, сталбыть, по новой отхватить. Дней пять лежал в кровати, пока смердеть не начал. Ну а тогда уже захоронили с чистой совестью.

Историю эту кумушки выслушали с большим вниманием. И решили, что такие важные сведения от властей скрывать нельзя, и что тётка Агата просто обязана пойти и рассказать всё хоть уряднику, хоть судье. Тётка Агата была не против, только наотрез отказывалась идти в одиночку. Дядька Хорп вызвался её сопровождать. Надел чистую рубаху, нацепил единственную медаль, тяпнул для бодрости водочки и стал прям молодец молодцом, хоть сейчас обратно в армию. Поднесли рюмочку и взволнованной тётке Агате – для укрепления духа. Правда, не водочки, а вишнёвой наливки, которую делала моя мама. Непьющая тётка Агата, не разобравшись, осушила рюмочку, похвалила «компотик» и теперь буквально рвалась в бой.

В полицейском участке их выслушали невнимательно, посоветовали закусывать и отправили домой. Но тётка Агата наотрез отказалась уходить. Усевшись прямо на пол, она во всё горло требовала самого главного начальника, а дядька Хорп смущённо топтался рядом.

Самый главный начальник не замедлил явиться.

- Пойдёмте со мной, милочка, - сказал квизор, выслушав сбивчивую речь тётки Агаты. – И вы самым подробным образом всё изложите.

Он помог достойной женщине подняться и, деликатно придерживая её за талию, повёл в свой кабинет. Там он обо всём расспросил, всё записал, от души поблагодарил, даже к ручке приложился и отправил слегка ошалевшую тётку Агату домой. Но не просто так, а на полицейской пролётке, в сопровождении бравых молодцов с саблями наголо.

Все наши кумушки люто завидовали тётке Агате, а она с этого дня возгордилась чрезвычайно. Никакого сладу с ней не стало! Стоило кому-то что-то начать рассказывать, как тётка Агата небрежно бросала: «Помню, мы с полицией…», и все истории меркли перед этими словами.

А квизор Сильвестров, не теряя времени, отправился к Русланке в больницу. Он рассчитывал поговорить с девушкой наедине, но не тут-то было! Ибо в палате присутствовал батюшка Питирим собственной персоной. В категорической форме квизор потребовал от священника покинуть палату, но тот отказался наотрез.

- Руслана Алексеевна несовершеннолетняя, - заявил священник. – И я, как её духовник, обязан проследить, чтобы её интересы были соблюдены, а права не нарушены.

- Давно ли вы заделались стряпчим, батюшка? – язвительно спросил квизор. – И, кстати, хочу вам напомнить, что с момента бракосочетания подозреваемая становится совершеннолетним и дееспособным лицом.

- Вот только бракосочетания никакого не было, - парировал батюшка Питирим. – Не успели, как вы знаете. Поэтому моя духовная дочь по-прежнему остаётся под моей опекой и защитой.

На это квизору возразить было нечего, и он, страшно недовольный, приступил к допросу. Русланка ничего не стала скрывать и честно обо всём рассказала.

Оказывается, после своей скоропостижной кончины Гришка явился ей во сне. И пригрозил, что встанет из могилы и спросит со своей несостоявшейся невесты, если та выйдет замуж за Павла. Какое-то время девушка молчала, полагая это просто дурным сном, ночным кошмаром, но сны повторялись, и тогда Русланка не выдержала. И рассказала всё Марфе Ильиничне, своей несостоявшейся свекрови, женщине, заменившей ей мать.

- Может, мне травки какие попить? – жалобно спросила она. – Чтобы спать крепче? Что скажете, матушка?

Марфа Ильинична задумалась. Она хорошо знала бешеный нрав своего старшего сына. И опасалась, что его грешная душа и после смерти не нашла покоя. Бывали же такие случаи, когда покойники с того света… ну, или точнее, из преисподней… до смерти замучивали своих обидчиков. Что, если Гришка как раз из таких? Что, если он сведёт в могилу тихую беззащитную Русланку, которую Марфа любила, как родную дочь? Да и Павел – потеряв любимую девушку, считай, невесту, он может не пережить такого удара. Надо было что-то делать, и Марфа решилась.

- Есть средство, - прошептала она, оставшись с Русланкой наедине. – Надо взять заговорённые осиновые колья и вбить в Гришкину могилу. Крестом. Тогда он точно не встанет.

- Да где ж их взять, эти колья? – пригорюнилась Русланка.

- Найду, - пообещала Марфа Ильинична. – Но вбить их в могилу ты должна сама. Потому что именно к тебе Гришка приходит. Стало быть, тебе его и отваживать.

- Я? – перепугалась Русланка. – Но я не смогу… я боюсь. Я никогда не была на кладбище ночью.

- Можно и днём, - успокоила её свекровь. – Никакой разницы нет. Днём даже лучше, крест ровнее получится.

Это решило дело. Через несколько дней Марфа Ильинична отлучилась куда-то на полдня, а когда вернулась, тайно отдала Русланке остро заточенные осиновые колья длиной с локоть.

- Помоги тебе Господь, - благословила она девушку, отправляя её на кладбище.

Всё получилось просто отлично, хотя Русланка отчаянно трусила. Ей казалось, что кто-то наблюдает за ней, пока она вонзала колья в мягкую ещё податливую землю.

- Прям так и шарит глазами, так и шарит, - дрожащим голоском рассказывала она. – Я чуть не сомлела там. Не помню, как и домой дошла. Помню только, как тётушку Агату встретила, и всё.

Квизор, выслушав этот бесхитростный рассказ, недовольно скривился.

- Глупости, - проворчал он. – Деревенские суеверия. Покойники ни с того ни с сего просто так не встают. Чтобы поднять свежего покойничка, нужен сложный энергозатратный обряд. И тогда осиновыми деревяшками его не остановишь.

- Но ведь Григорий перестал приходить ко мне во сне, - возразила Русланка. – Значит, помогли колья-то!

- Глупости, - повторил квизор, пристально глядя на девушку. – Кого вы пытаетесь обмануть, моя милая? В острог захотелось? Пожалуйста, я могу это устроить. Хватит врать! – вдруг рявкнул он, и Русланка тоненько вскрикнула. – От тебя, негодная девчонка, просто разит магией! Причём свежайшей! А ведь ты в Конвенте не зарегистрирована, это я знаю точно. Ты ведьма-самоучка? Без лицензии? Мажишь, не соблюдая ограничений и законов? А это, моя милая, преступление! Я тебя арестовываю. И мы немедленно отправимся в Квизорский Департамент, пусть там с тобой разбираются. Думаю, ты во всём признаешься, и даже в том, что сжила со свету своего жениха Григория Чубарова!

Этого батюшка Питирим стерпеть уже не мог. И не стерпел.

- Как не стыдно? – с презрением сказал он. – Запугивать бедную, ни в чём не повинную девушку. Магией ему разит, понимаешь. Так ты бы, мил человек, сперва разобрался, от кого разит. Совсем нюх потерял? Или не было его у тебя никогда? Ну, чего молчишь?

А квизор и в самом деле молчал, переводя взгляд с девушки на священника и обратно. Ноздри его еле заметно трепетали, как будто он и в самом деле принюхивался.

- Пожалуйста, встаньте и отойдите от девушки, - ровным тоном произнёс он. – Подальше. Ещё дальше. К окну отойдите… Я удивлён, - наконец сообщил он. – Вы, батюшка, в ведьмаки подались? Так вам вроде по сану не положено. Тут ведь или сан, или магия, третьего не дано.

- Не маг я, - сказал батюшка Питирим. – Честный православный служитель Господа нашего. Но в магическом обряде участвовал, признаю. Нынче ночью.

- Ого! – с иронией произнёс квизор. – И что же это был за обряд? Кто ещё в нём участвовал? Кто инициатор? Впрочем, я снимаю последний вопрос. Полагаю, инициатором была ваша местная ведьма-недоучка? Шустрая особа.

Батюшка Питирим не стал отрицать очевидного.

- По просьбе матушки Вельмы был свидетелем во время обряда.

Квизор издал резкий смешок, возбуждённо прошёлся по больничной палате.

- Это ей с рук не сойдёт! – зловеще пообещал он. – Сбежать из-под домашнего ареста! Да я её упеку! Она у меня по этапу пойдёт! И ещё надо разобраться, каких дел она тут натворила. Может, она и умертвила Григория Чубарова. За деньги. А что? С такой особы станется!

- У вас, господин хороший, подозреваемые множатся, как кролики весной. Вы бы определились, что ли. А матушка Вельма не покидала своего дома нынче ночью. Своим представителем она выбрала одного отрока, и тот добровольно и с радостью согласился сотрудничать. Он был её глазами, а я сие засвидетельствовал.

- Разберёмся, - оскалился квизор. – Со всей вашей шайкой разберёмся, дай только срок. А ты, старик, сейчас пойдёшь со мной в полицейский участок. Думаю, там для тебя найдётся камера. Посидишь, подумаешь. И под ногами путаться не будешь.

- Как лицо духовное, имею право и даже обязан не подчиняться квизорской службе, - кротко сказал отец Питирим, но глаза его опасно блеснули. – А если иной квизор будет настаивать на своём, дозволено нам оказывать ему сопротивление.

С этими словами батюшка Питирим вынул из-за пазухи нательный крестик. Маленький такой, не чета наперсному, но квизор побледнел и попятился.

- Ну что вы так сразу-то, - пробормотал он, отводя глаза. – Ну, ляпнул я что-то не то. Так не со зла же, а от служебного рвения. Вы в моё положение войдите. Порча на смерть есть? Есть. Должен я разобраться и найти виновного? Должен. А вы мне, извиняюсь, палки в колёса суёте.

- Не палки сую, а невиновных защищаю, - возразил батюшка Питирим. – А насчёт разобраться… Очень вам советую поговорить с матушкой Вельмой. По-хорошему, по-доброму. Как коллега с коллегой.

На том и расстались. Отец Питирим остался утешать плачущую Русланку, а квизор направился к матушке Вельме.