У Нины Андреевны завёлся архивариус⁠⁠

Нина Андреевна Черепанова, регистратор второй поликлиники, проснулась в час сорок оттого, что в комнате кто-то шуршал бумагой.

На табуретке у окна сидел Архивариус.

Ростом он был с холодильник «Бирюса», голову имел слоновью — уши, хобот, вдумчивый маленький глаз, — а зубов у него было заметно больше, чем требуется для питания. Зубы были крокодильи, в два ряда, и когда он говорил, они мешали ему самому. На голове сидела фуражка с треснувшей кокардой. На коленях лежали папки.

— Тысяча девятьсот девяносто четвёртый, — сказал он, не здороваясь. — Школьная линейка. Вы сказали «спасибо» микрофону.

— Я спала, — сказала Нина Андреевна.

— Я вижу. Две тысячи семнадцатый, декабрь. Вы попрощались с Ольгой Витальевной словами «ну, всего вам». И помахали. Обеими руками.

— Господи.

— Господь тут ни при чём, — сказал Архивариус и перевернул страницу. — Это архив.

Нина Андреевна села в кровати и включила лампу. Архивариус от света не исчез, только прищурился и придвинул папку ближе к глазам.

— Послушайте, — сказала она. — А почему у вас всё только это?

— Что «это»?

— Ну вот это всё. Как я сказала не то. Как я не так попрощалась. У меня в жизни было и другое.

— Разумеется, было, — согласился Архивариус. — Но вы мне его не сдавали.

— Как это не сдавала?

— Так. — Он поправил фуражку. — Я храню то, что мне поступает. Мне поступает только это. Остальное вы каждый раз проводите по другой статье.

— По какой?

— «Случайность». — Архивариус вздохнул, и зубы щёлкнули. — Восемнадцатый год, вы вытащили ребёнка из-под велосипеда на Первомайской. Материал поступил. С пометкой «да там любой бы». Материал с пометкой «да там любой бы» в архив не принимается. Он идёт в макулатуру.

— Но я же правда…

— Двадцать первый год, — перебил он. — Вы полтора часа сидели с чужой бабушкой в очереди на КТ и держали её за руку. Пометка: «мне всё равно было ждать». Макулатура.

— А смелость?

— Смелость вообще не подшивается, — сказал Архивариус с внезапной тоской. — У неё нет края. Её невозможно приколоть.

Нина Андреевна помолчала.

— А у вас есть папка «Люди, которые давно про это забыли»?

— Есть.

— Можно посмотреть?

— Нельзя, — сказал Архивариус. — Она такая толстая, что не открывается.

За окном проехала машина. Архивариус послюнил палец и перевернул лист.

— Двухтысячный год. Вы на свадьбе двоюродной сестры сказали тост, в котором дважды перепутали имя жениха.

— Один раз.

— Дважды.

— Один!

— У меня записано, — сказал Архивариус тем спокойным тоном, каким говорят люди, у которых действительно записано.

И тут Нина Андреевна, которая двадцать лет проработала в регистратуре и знала цену бумаге, спросила:

— А на каком основании вы работаете ночью?

Архивариус поднял хобот.

— В смысле?

— В прямом. У вас есть график? Приказ? Кто вам утвердил ночные дежурства?

Наступила тишина. Архивариус посмотрел в папку, потом на потолок, потом опять в папку.

— Исторически сложилось, — сказал он наконец.

— Исторически сложилось — это не документ.

— Это очень распространённый документ, — попробовал Архивариус.

— Не у меня.

Нина Андреевна встала, прошла на кухню, взяла с холодильника блокнот, в котором писала списки в «Магнит», и вернулась. Села за стол. Отвинтила колпачок.

«Приказ, — написала она. — Архивариуса от ночных дежурств отстранить. Перевести на приём по будням с восемнадцати до восемнадцати тридцати. Основание: отсутствие утверждённого графика».

Подписала. Поставила дату.

Архивариус долго читал. Потом сказал:

— Тут нет печати.

— У меня нет печати.

— Тогда, строго говоря, я могу не исполнять.

— Строго говоря, можете, — согласилась Нина Андреевна. — Но вы же архивариус. Вы не можете не исполнить правильно оформленный приказ. Это против вашей природы.

Архивариус посидел с приказом в руках. Зубы у него как-то опустились. Он сложил папки стопкой, поднялся, стал ростом уже не с «Бирюсу», а примерно с тумбочку, и пошёл к двери.

— В четверг в восемнадцать ноль-ноль, — сказал он от порога. — И я всё равно принесу двухтысячный год. Там дважды.

— Приносите, — сказала Нина Андреевна. — В четверг разберёмся.

Утром на подоконнике лежала скрепка. Обыкновенная канцелярская скрепка, только величиной с подкову. Нина Андреевна убрала её в ящик стола и с тех пор пользуется ею, когда надо скрепить что-нибудь по-настоящему толстое.

В четверг он пришёл ровно в шесть. Зачитал два пункта, получил чай в чашке с отбитой ручкой — другую подавать было неудобно, у него зубы, — и в половине седьмого ушёл.

Нина Андреевна вымыла чашку, поставила её сушиться и легла спать в одиннадцать.