Декомпрессия⁠⁠

Дайв-компьютер пискнул на тридцать восьмом метре. Время вышло, дно отпускало неохотно, и Греков заставил себя оторвать взгляд от тела.

Вода на этой глубине стояла киселём, и азот в крови уже разбавлял мысли. Делал их вязкими, как и положено при таком давлении, когда голова перестаёт быть твоей. Луч фонаря выхватывал ржавую крепь, обрывки кабеля, илистую взвесь — она висела неподвижно. Шахта молчала тридцать один год. Вода в ней так и не стала прозрачнее.

Перед спуском Греков сплюнул в маску, растёр слюну по стеклу изнутри, ополоснул. От запотевания помогает, любой дайвер знает. Но Греков делал это по другой причине: однажды поленился — и едва выбрался. С тех пор — всегда, и всегда левой рукой, и всегда молча.

Ещё он не считал тела до спуска. Сколько внизу — не его дело, пока не увидит сам; названное вслух число имеет привычку сбываться.

Договор Греков прочёл от корки до корки. Сумма закрывала полгода вперёд, таких условий в последние два года не было. Объект значился «затопленной горной выработкой, законсервированной в установленном порядке». Про то, что до него сюда спускались четверо и наверх поднялись двое, в договоре не было ни строчки. Про это Греков узнал уже на месте, когда снаряжение было собрано, а деньги переведены, от представителя заказчика в куртке без единого пятна, какие носят люди, никогда не мокнувшие ниже колена. Двое, повторил Греков про себя и тут же одёрнулся: не считать. Извлечение не входит в задачу. Ваша задача — камера. Флешка в нашлемном боксе.

Тишина на такой глубине не похожа на тишину наверху. Наверху это отсутствие звука, а здесь его нет вовсе, только собственное дыхание и щелчки травящего клапана. Любой посторонний шум доходит через воду не до ушей, а до грудины, толчком. Греков чувствовал, как холод сквозь манжеты костюма добрался до запястий, и слышал пульс — ровный и слишком быстрый для глубины, где положено быть спокойным. Он шёл вдоль собственной нитки, заведённой от устья шахты, и старался не думать о том, что в стороне, у развилки штрека, уже минуту виднелась чужая — старая, нетронутая с прошлого раза. Трогать её смысла не было: чужие нитки в затопленных шахтах не перевязывают, идут своей.

У развилки лежал ящик для инструментов — открытый и без того сантиметрового слоя ила, что за месяц под водой нарастает на всём, что просто лежит. Этот блестел голым металлом, как будто его открыли не месяц назад, а час. Ил вокруг был потревожен узкой полосой, шириной в ладонь, — что-то тащили по дну в сторону штрека, и не один раз. Греков посветил внутрь: гаечные ключи, моток изоленты, второй регулятор — целый, исправный. Снаряжение бросают только в одном случае: когда нужно освободить руки и плыть. Чуть дальше — одинокий след ласта, развёрнутый носком в ту же сторону, что и полоса. Второго следа рядом не было, будто здесь оттолкнулись один раз.

Гидрогеолог лежал на боку у основания крепи — почти там же, где месяц назад, судя по фотографии робота в акте, которую Греков пересматривал перед спуском. Почти, но не там же: на снимке тело лежало головой к выходу из штрека, сейчас — к стене. Вода за месяц нашла способ сдвинуть сто с лишним килограммов мёртвого веса, хотя течение, по всем признакам, сюда не добиралось. Греков отнёс это на счёт собственной головы — на тридцати восьми метрах она не обязана верить всему, что видит, — и заставил себя сперва сделать то, за чем спускался.

В акте, который дали ему на одну ночь, значилось: обследование выработки телеуправляемым аппаратом, обнаружены останки, извлечение силами аппарата невозможно по техническим причинам. «Технические причины» Греков теперь видел своими глазами: робот сюда доходил, робот снимал. Флешку он не поднял — для этого нужны пальцы, а не манипулятор.

Бокс на нашлемной камере был цел — это Греков проверил первым, а потом позволил себе посмотреть на то, что осталось от лица. Он перевернул тело за плечо, и оно подалось легко, без сопротивления, которое полагается мёртвой плоти после месяца в ледяной воде.

Первая мысль, пришедшая в его отяжелевшую от азота голову, была рабочая, без эмоций: маску, видимо, повредили при подъёме предыдущей группы — торопились, цеплялись друг за друга в спешке. Мысль не выдержала и пяти секунд.

Мёртвых Греков всегда трогал левой, левая приносит удачу, и всегда касался сперва плеча — спрашивал разрешения. Так научил его напарник, давно, в другой жизни. Греков спросил, и тело подалось само, за миг до того, как он надавил, повернулось навстречу руке так, как мёртвые не делают.

Вторую ступень регулятора вырвали вместе с обрывком шланга; резина на обрыве торчала культёй, будто её выкручивали руками изнутри. Маска лопнула по шву, лицо под ней раздуло неровными буграми. Изо рта, приоткрытого ровно настолько, чтобы пропустить наружу, свисали нити: тонкие, чёрные как конский волос, десятки, переплетённые у самых губ в подобие косы.

Они шевелились.

Греков вынул флешку и упрятал в герметичный карман на бедре, застегнул клапан дважды, проверил пальцем. Всё, за чем он спускался, теперь весило пятнадцать граммов и лежало у него на ноге.

Греков считал секунды по привычке, прежде чем заметил, что компьютер на запястье уже не попискивает предупреждением, а воет ровным сигналом тревоги. Лимит донного времени исчерпан в минус: каждая минута здесь — четверть запаса газа, который и так считан до бара. Впереди обязательная декомпрессия, и отбывать её предстояло с этим зрелищем за спиной, в темноте, которую он привык считать нейтральной.

Он оттолкнулся от дна и пошёл наверх, вдоль ходового конца, не оглядываясь. Луч фонаря бил вперёд.

Компьютер на пятнадцати метрах жёстко остановил его. Первый декостоп. Шесть минут — цифра, которую прибор вычислил из времени на глубине, температуры воды и состава смеси; и которая не подлежит пересмотру никем, включая самого Грекова.

Греков взялся за ходовой конец двумя пальцами, держался, как учили на курсе много лет назад, и заставил себя медленно дышать по схеме, которая в учебниках называется контролируемой. На практике это требовало усилия, равного попытке не дёргаться под болючей капельницей. Манометр показывал расход выше нормы: пульс зашкаливал, газ уходил вдвое быстрее положенного, и каждый лишний вдох сейчас отнимал секунды у финальной остановки, самой долгой из всех.

В ухе щёлкнуло, и сквозь толщу воды пробилась связь по ходовому концу, которую заказчик поставил, «чтобы не терять контакт». Голос был ровный и тёплый, как у диспетчера справочной. Флешка у вас? Отлично. Как самочувствие? Работаем штатно, поднимайтесь по графику, спешить некуда. Связь работала только на приём вниз. Голос спросил про флешку прежде, чем про самочувствие. Про предыдущих не спросил вовсе.

Цифры на экране звенели в глазах. Пятнадцать метров. Пять минут сорок секунд. Стена колодца уходила вверх и вниз чёрной трубой, и единственным движением в этой трубе были пузырьки выдоха: мелкие, серебристые, стремящиеся к поверхности.

Греков ждал. Он не знал, чего именно, но тело напряглось спиной к темноте внизу; он поймал себя на том, что беззвучно шевелит губами. Снизу не шло ничего. Ни звука, ни движения, ни пузыря. Вода под ним была пуста и глуха. Прошла минута. Пусто. Греков выдохнул медленнее, чем следовало, — почти поверил.

Тогда из темноты, откуда он только что поднялся, пошли пузыри.

Размером с кулак, пузыри в луче фонаря оказались чёрными. Греков наблюдал, как плотная, маслянистая слизь лопалась, касаясь неопрена, и оставляла на нём липкий след, который не смывала вода.

За пузырями из темноты поднималось тело.

Оно двигалось рывками. Нити во рту мертвеца сплелись в один жгут толщиной в палец, и он тянулся вверх, дальше, мимо Грекова, к поверхности, которую отсюда было не разглядеть.

Компьютер отщёлкал последнюю минуту. Греков ушёл на следующий уровень, не дожидаясь полного нуля.

Двенадцать минут на девяти метрах. Газа в баллоне чуть больше трети от паспортного объёма, с таким расходом резерва может не хватить даже на сокращённый план.

Здесь ствол шахты кончался. Стены расходились в стороны и терялись за пределом луча: дальше вверх шёл не колодец, а низкий широкий ярус — старая выработка, куда когда-то загоняли вагонетки с породой. Над головой вместо чёрной трубы встала каменная плита. Греков поднялся под неё почти вплотную, до вытянутой руки, — глубину остановки назначал прибор, не он.

Вода здесь стояла чуть светлее, и на секунду это напомнило ему обычную работу: карьер, водохранилище, любой из сотен объектов, куда он спускался за деньги и поднимался к обеду. Где-то наверху был июль. Люди на берегу разворачивали бутерброды, грелись, смотрели на воду и не думали, что под ней. Греков висел в холодной пустоте и позволил себе три спокойных вдоха.

Фонарь пошёл вверх привычным движением.

Потолок был забит телами.

Десятки висели в породе, лицом вверх, ногами в пустоту воды. На одних гидрокостюм был старого образца, без молний, с пряжками, какие давно не выпускают. На других клапаны новее, аккуратнее, и регуляторы те же, что у Грекова в комплекте. У третьих гидрокостюма уже не было вовсе — только то, что осталось от него. Те же нити, что выходили у всех у них изо рта и из глазниц, уходили дальше, вверх, в трещины породы, держа тела так, как гвоздь держит картину. Из прорех в неопрене, из тех же ртов и глазниц свисали ещё метры чёрных нитей — вниз.

Он смотрел на них дольше, чем следовало, и потому увидел, как одно из тел перестаёт быть телом.

Тридцать один год консервации, сказал ему представитель, будто это срок, за который что угодно становится безопасным. Пряжки, каких не выпускают полвека. Клапаны новее собственных. Сюда спускались задолго до предыдущей четвёрки, и каждый раз наверху подписывали акт с «техническими причинами».

Пальцы у ближнего мертвеца удлинялись, прирастали сустав за суставом, будто кто-то безумно достраивал кисть. Кожа на предплечье пошла складками и стала чем-то гладким цвета мокрого угля. Плечо провернулось в суставе, и рука сложилась назад к лопатке тремя коленами, как у насекомого. Лицо смотрело на Грекова: черты держались до последнего.

Греков сказал себе: азот. На девяти метрах отравленный сверх меры мозг покажет что угодно, и в это надо верить.

Соседнее тело потекло вверх против всякой воды. Грудная клетка раскрылась створками и внутри не было ни рёбер, ни того, что бывает под рёбрами, — была та же чёрная пряжа, смотанная в клубок, и клубок дышал. Створки сомкнулись обратно, больше тело ничего не сделало.

Одно из дальних висело чуть выше остальных, у самой трещины, куда уходил главный жгут. Оно повернулось к нему медленно, всем корпусом, потому что нить в породе над ним натянулась и провернула его, как поворачивают куклу за верёвку. Греков скользнул по телу фонарём и хотел уже отвести луч, но тот вернулся сам. Гидрокостюм на трупе был того же образца, что у Грекова, и клапаны такие же. На левом бедре, там, где о снаряжение трётся карабин, темнел потёртый шов, который Греков протёр за годы движением, какого не повторит никто другой.

Лицо под маской раздуло неровными буграми, как у гидрогеолога внизу. Сквозь бугры проступало знакомое — до родинки над бровью, до формы, которую он тридцать лет видел в зеркале и знал лучше любого чужого лица на свете.

Двойник открыл рот. Изо рта, приоткрытого ровно настолько, чтобы пропустить наружу, пошли нити и заплелись у губ в косу.

Кое-что не сходилось. У всех тел вокруг маски были сорваны, регуляторы выдраны с мясом. У двойника маска была цела. Сидела ровно, обтюратор по кромке лица, регулятор во рту — он всё ещё дышал. Греков ухватился за это несовпадение, и тогда двойник поднял руку и указал вверх к дневному свету.

Одно тело — ближе остальных — дёрнулось. Нить в трещине натянулась и стала по сантиметру доворачивать голову мертвеца, пока тот не уставился прямо на него Ласты на безвольных ногах качнулись от движения.

Греков отвёл фонарь. Нити отозвались не на свет.

Они отозвались на тепло.

Чёрные волокна сверху пошли вниз прямой линией. Они коснулись шлема мягко, паучьей лапой, как бы проверяя, живая ли муха в паутине. Компьютер мигнул: пять минут. Сидеть здесь означало дать им время дойти до клапана выдоха на регуляторе, единственного места в системе, где отработанный воздух выходит наружу.

Греков досидел три минуты сорок секунд из двенадцати и сорвался раньше срока во второй раз за день.

Финальная остановка: шесть метров, восемь минут, газ на пятидесяти барах, на резерве, которого хватит на половину положенного времени, если повезёт с расходом. Сквозь толщу воды уже был виден свет — блёклый, мутный от стоявшей в шахте взвеси, но дневной, настоящий.

Компьютер выл не прекращая. Ткани тела перенасыщены азотом до предела, и единственный способ выпустить его без последствий — ждать здесь восемь минут, которые организм требует так же безразлично, как требует уплаты долга банк, не интересуясь обстоятельствами.

В ухе снова щёлкнуло. Поднимайтесь по графику, повторил тёплый голос, спешить некуда, работаем штатно. График рисовали наверху по прибору на его запястье — по точке, ползущей вверх по кабелю. Греков поймал себя на том, что беззвучно повторяет одно и то же число два, то самое, которое запретил себе называть перед спуском.

Нити пошли за ним. Они опутали ходовой конец, по которому он держался, и Греков сжался, ожидая, что сейчас его дёрнет вниз, к остальным, в потолок. Не дёрнуло. Нити скользнули по спирали вдоль каната, обгоняя его, вверх, к свету, будто показывали дорогу, а не преграждали. Паутина коснулась обтюратора маски мягко, без хватки, потом мундштука регулятора, того самого узла, через который воздух попадает в лёгкие.

Греков ударил по ней ребром ладони. Волокна разошлись и сошлись обратно. Он зажал клапан выдоха пальцами и держал, пока нити нащупывали щель между пальцами. Он рвал их, наматывал на кулак и дёргал, обрывая, и они обрывались легко, слишком легко: на месте каждой сразу оказывались две. Ничего не менялось. Нити не сопротивлялись и не спешили — они и не собирались его удерживать. Они ждали, когда он выдохнет.

Мембрана пробилась внутрь без звука: вместо чистого газа в рот хлынула слизь, жирная, солоноватая, тёплая по сравнению с холодной водой вокруг. Она забила горло за полсекунды.

Лёгкие горели от попытки протолкнуть инородное тело туда, куда полагается только воздуху. Рефлекс требовал кашля.

Восемь минут или удушье. Греков сорвал маску, выплюнул регулятор вместе с тем, что в нём было, и пошёл вверх мощными гребками, зажав рот рукой, наплевав на показания компьютера и на резерв азота в крови. Никто его не удерживал. Впервые за весь спуск вода вокруг была свободна.

Помост над зеркалом воды был деревянный, тёплый от солнца, с рассохшимися по краям досками. Греков вылетел на поверхность и сразу, грудью, без перехода, на доски, хватая воздух ртом так, будто его учили дышать первый раз в жизни и учили плохо.

На причале стоял человек в чистой куртке. Он не наклонился к Грекову и не позвал помощь. Он смотрел на карман на бедре.

Расплата пришла с той скоростью, с которой действует физика.

Сначала отнялись ноги: позвоночник переломило невидимым прессом — тем самым давлением, которое он вынес наверх на восемь минут раньше графика и которое теперь возвращалось внутрь, под кожу, в суставы. Потом отказали руки — сначала пальцы, потом кисть, потом всё до плеча, будто кто-то методично перерезал нервы по списку, от кончиков к сердцу.

Греков лежал на досках лицом в небо и слышал, как внутри собственных суставов лопаются пузырьки — глухо, со щелчком, по всему телу одновременно. Азот, которому он не дал спокойно выйти, выходил сейчас, разрывая ткани изнутри. Из носа, из глаз, из ушей пошла розовая пена.

Он не мог пошевелиться. Не мог позвать. Он чувствовал только, как чужие пальцы — сухие, тёплые, живые — расстёгивают клапан на его бедре и вынимают пятнадцать граммов, за которыми его посылали. Пальцы задержались на секунду на его груди, там, где под рёбрами уже началось. Надавили, проверяя, и остались довольны тем, что нащупали. Уходить наверх к машине человек в куртке не спешил.

Глубоко в горле что-то начало расти. Медленно, сквозь кровь в лёгких наружу, на тёплый воздух, пробивалась первая чёрная нить — сухая, тонкая. Здесь она нашла наконец то, чего тридцать один год не было под водой: сушу, ветер, дорогу дальше.

Человек в куртке присел на корточки.

И, глядя Грекову в горло, стал ждать.

Группа автора: Полякова пишет!