35

Чёрная парта

А вы слышали историю про Чёрную парту? Её ещё называют Партой Шатуна. Шатуном когда-то кликали завхоза Стародвинской школы, Чепрунова Геннадия Аполлинариевича. Несмотря на то, что он практически не появлялся в школе трезвым, свою работу всегда на совесть выполнял. Однако, Шатун частенько принимал на грудь сверх меры, после чего довольно забавно вихлял по школьным коридорам, периодически останавливался и, пошатываясь, называл бегающих и смеющихся детей то «спиногрызами», то «шплинтами». Оттого и прозвали Геннадия Аполлинарьевича за глаза Шатуном. Но он и не обижался, а учителя старательно делали вид, что не слышат, как он от души бранится на учеников.

И вот как-то раз, прямо перед летними каникулами, решил тогдашний директор в кабинете химии на втором этаже мебель обновить. Со старой что-то делать надо, желающих тягать неподъёмные советские парты через всю школу было мало, посему решили поступить чисто, что называется, по-нашему: выкинуть все парты и стулья прямо в окно, а потом сжечь большую кучу деревянного хлама. Кого-то может удивить такое расточительство, но возиться со старой школьной мебелью никто особо не хотел, да и новую должны были со дня на день подвезти, так что директор дал команду кабинет привести в порядок как можно скорее. Естественно, когда школьники узнали, каким именно образом предстояло наводить уборку, то количество желающих помочь мигом возросло. Веселуха же, бери да кидай! В общем, Шатун набрал бригаду из шести молодчиков старшеклассников и спокойно ушёл заниматься своими делами. Да вот только новоиспеченные тимуровцы в раж вошли и шестую парту кидали уже с разбега и не глядя, куда она прилетит. И надо было Шатуну (который в этот день уже с утра разогрелся беленькой) посмотреть с улицы на то, как его бригада трудится. В общем, одна парта зашибла Геннадия Аполлинарьевича. Прямо в голову и сразу насмерть. Кровищи было – жуть. Хоронили уже на следующий день. Скандала, естественно, никто не хотел, дескать, Чепрунов сам не пойми как там оказался, а старшеклассники просто делали то, что им сказали. В глубинке такое дело замять – проще некуда, тем более родственников у Шатуна и не было никаких. Жена померла давно, детей не завели… Так и жил один школьный завхоз, да выпивал в меру. Парту ту злополучную сожгли в тот же день вместе с остальным хламом. Говорят, вся в крови была.

Похоронили, помянули, через неделю уже всё забыли, мебель в кабинете химии новую поставили. Да вот только на сороковой день случилось в школе что-то страшное. Один из тех молодчиков, что парты из окна кидали, прямо во время урока заорал дурняком, стал по классу бегать и кричать, что парта его – чёрная, обугленная и вся в крови. Ясное дело, что парта была самая обычная, новенькая. А пацан тот потом холодным обливался, кричал, плакал. Так его в больницу орущего и отвезли, успокоительных надавали и, вроде как, успокоился. Но странности на этом не закончились. Ещё через неделю другого тимуровца после уроков в том кабинете дежурить оставили. Вечером нашли его в подсобке, трясся весь от страха и бубнил под нос, что с чёрной парты никак кровь отмыть не смог, а Шатун мелом по доске так противно скрёб, прямо как ножом по костям. Учителя когда в кабинет вошли, сначала подумали, что дежурный тот пошутить решил: вся доска исписана словами «спиногрызы» и «шплинты», а одна из новых задних парт вся в крови была.

Но то всё цветочки. Месяца через три, когда те двое в себя более-менее пришли, сторож из окна кабинета химии выбросился. Жив остался, второй этаж, но покалечился хорошо. Потом до самого конца только и рассказывал, что запах гари учуял, в кабинет зашёл, а там Шатун сидит на задней парте. Голова пробита, всё лицо в крови, улыбается. А парта – чёрная, обугленная, как будто только что горела. Улыбнулся Шатун, попросил тимуровцам своим привет передать. Сторож дар речи потерял, а когда к доске повернулся и увидел, что мел сам по себе «спиногрызов» и «шплинтов» криво выцарапывает, то совсем с ума сошёл и в окно прыгнул. Помер через месяц, сердце не выдержало.

Жуткие дела. Говорят, что нет-нет, да появится в Стародвинской школе Чёрная парта, а Шатун на доске свои ругательства в том кабинете иногда рисует. Тимуровцы те разъехались уже кто куда, но поговаривают, что в живых из них нет уже никого. Кто в аварию попал, кто спился, а кого-то дома в петле нашли. Врут может, люди ведь чего только не придумают.

Чёрная парта Рассказ, Ужасы, CreepyStory

Дубликаты не найдены

+7
Уххх крипота то какая, на ночь глядя, спасибо, не против е ли я свой шабаш призову?
@WolfWhite, @alya130666, @Lipotika крипота
раскрыть ветку 36
+4

Мурашечки...)) спасибо))

@Fraumarusya @keksikman @Tutube

раскрыть ветку 11
0
раскрыть ветку 10
+2
+2

Спасибо! Призывайте. :)

раскрыть ветку 7
раскрыть ветку 1
0
0
раскрыть ветку 2
+1
раскрыть ветку 4
+3
+2
+2

@crazzzybeee, @Horiv18, @rastafa, @Swink, @DeriBryu. Ребят, отпишитесь те кто жив, пожалуйста.

раскрыть ветку 3
+2

Аля, я жив. Спасибо что зовёшь

раскрыть ветку 1
+2
+1
крипота почти, как в школьных страшилка @Dhoyn, @MishaOk, @AlexRam, @SpeerimKopf, @denisslavin
раскрыть ветку 2
+1
Очень годная крипота на сон грядущий @@Emocionalb, @Arsee, @sosambapisosus, @Lepesto4ek @Allakir
раскрыть ветку 1
0
раскрыть ветку 1
+2
Бля, ну почему вся эта сверхъестественная хуета мимо меня проходит? Ну дайте хоть на самое задрипанное привидение посмотреть!!! Только и читаешь рассказы про черную парту, чёрного прапор, чёрный хер какой нибудь, а сам ни разу не видел, ну окромя иноплонетянцев после литра беленькой! Вот они точно были!
раскрыть ветку 6
+3

Лучше спасибо скажи, что ни с чем таким не встречался) проблем меньше. Да и все "такое" появляется вовсе не для того, что бы людей веселить.

раскрыть ветку 1
+1
Появляется ли или это плод воспаленного воображения!
+3

Ладно прапор или парта,но черный хер то тебе на зачем?

раскрыть ветку 1
0
Мне незачем, но ведь наверное есть такие рассказы)
+1

Эх... Что поделать? :)

0
Черный хер увидеть хочешь? Ну, браззерс тебе в помощь, любитель острых ощущений)))
0

Кофе "Черная парта". Теперь со вкусом шплинтов.

0

Бля, парту нужно было поломать и в могилу положить. ....  Ну надпись написать.

Похожие посты
86

Истинное состояние

- Эй! Эй, тихо, не пугайся. - Голос звучал где-то совсем рядом, но вокруг просто не могло никого быть.

- Мм? - Вопросительно промычал Сергей. Рот его был заткнут какой-то тряпкой и надёжно замотан скотчем вокруг головы.

- Да тихо, говорю. Успокойся. Не паникуй.

- Мммм! - Начал в панике оглядывать сергей.

- Да блин. Что за люди. Говорю же, не паникуй.

Сергей замолчал, но тяжело дышал, продолжая смотреть по сторонам.

- Так, уже лучше. Теперь смотри, чтобы сказать мне что-то, используй внутренний голос. Только именно проговаривай свои фразы, чётко и медленно. И постарайся больше ни о чём не думать, чтобы лишние звуки не издавать.

- Что за хер-ня? - По слогам мысленно проговорил Сергей.

- Вооооот, молодец. У тебя отлично получается. Скажи, как ты себя чувствуешь?

- Нор-маль-но.

- Да хватит, нормально разговаривай. Раздражаешь.

- Нормально я себя чувствую. - Не по слогам, но всё же очень медленно произнёс Сергей.

- Вот скажи мне спасибо. Если бы не я, было бы гораздо хуже.

- О чём ты?

- Так. Подожди. Я, собственно, почему решил с тобой связаться... короче, такой жести я ещё не встречал.

- Ты об этом? - Спросил Сергей и посмотрел вниз.

- Да я как бы обо всём, что тут произошло. Нет, я понимаю, ты убил человека, это уже жесть, но дальше... как тебе это в голову пришло вообще?

- Как пришло? Вот так же, как и ты. - Попытался злобно проговорить Сергей.

- О, круто, ты уже и голос меняешь, и шутишь. Только вот не до смеха сейчас тебе, не понял, что ли?

- Я знаю. Я уже всё, с воздухом разговариваю. Теперь уж точно ничего хорошего не будет.

- Ага, с воздухом. Конечно. Смотри прикол. Пить хочешь?

- Угу. - Промычал Сергей, забыв о "мысленном" общении.

- Ну держи! - Весело и бодро сказал голос.

Сергей почувствовал, будто его рот, пусть и заткнутый тряпкой, наполнился водой. На пару секунд кляп будто исчез, и Сергей смог сделать несколько жадных глотков. Уже поверив, что спасение пришло, он попытался произнести вслух слова благодарности, но получилось лишь такое же мычание, как и в самом начале общения. Рот снова заполнился тряпкой. Сергей запаниковал и начал извиваться всем телом, но, разумеется, безрезультатно.

- Тихо, блин! - Прокричал голос.

Сергей замер.

- Я всего лишь помассировал твой мозг, чтобы тебе показалось, что ты попил воды. Реалистично, не правда ли?

- Очень. Теперь я вижу, что сошёл с ума ещё больше, это ж галлюцинация.

- Тьфу. Идиот. Хрен докажешь ведь. Может, мне вообще уйти?

- Зависит от того, кто ты.

- Я... ну, пусть будет... призрак? Устроит такое имя?

- Ага, а я Сергей, приятно познакомиться.

- О, сарказм подъехал. Ну серьёзно. Я как бы сюда поразвлечься пришёл. И если я расскажу тебе о том, кто я такой, а потом вдруг случайно выдам какое-нибудь доказательство, меня накажут. А я не хочу.

- Тогда какой от тебя смысл?

- Ну разве тебе здесь не скучно? Сколько ты здесь уже? Два дня?

- Мне не скучно, а страшно.

- А, ну да, извини. Два дня без воды - это много, понимаю. К сожалению, напоить тебя по-настоящему я не могу. Только заглушить чувство жажды.

- Я уже понял, спасибо. - Снова злобно проговорил Сергей.

- Ладно, хватит ворчать. Вот смотри, ты убил эту девушку. Почему? Я не вижу в твоих мыслях истинную причину, сплошные противоречия.

- Я не хотел её убивать.

- Да это понятно. Но ты убил. Почему?

- Психанул. Сорвался. Не смог сдержать себя. Не знаю. Какой ответ ты от меня ждёшь?

- Я жду причину. Ты ведь утверждал, что любишь эту девушку. Это так?

- Да, я её очень люблю. - Сергей закрыл глаза и помолчал секунду. - Любил, точнее.

- Как это? А теперь уже не любишь? - В голосе почувствовалось огромное удивление.

- Она мертва. Как теперь? - Сергей снова задумался. - Люблю. Да, люблю, но теперь в этом нет смысла.

- То есть, так как объект твоих чувств больше не существует, ты будешь эти чувства убирать?

- Что ты несёшь? - Нахмурился Сергей. - Что значит "убирать"?

- Ну... объекта больше нет, и чувства зря заполняют твой мозг. От них ведь нужно избавиться теперь?

- А, точно, ты ведь можешь с этим помочь? Сделать так, чтобы я её забыл, да?

- Ну нееееет. Этого я делать не буду. Это ж самое интересное.

- А в чём тогда смысл твоих слов?

- Я понять хочу. Это же забавно. Вот скажи, ты вообще уверен, что чувство, которое ты испытывал, было именно любовью?

- Да, уверен.

- А кто, где и как зафиксировал точное состояние мозга в момент осознания того, что чувство, которое человек испытывает в данный момент, является любовью?

- Ну... - замялся Сергей, - это как-то видно в мозге, я читал об этом.

- Видно, хорошо. Кто, где и как исследовал твой мозг в те моменты, когда ты чувствовал любовь?

- Никто и никак...

- Ага, так значит, никаких гарантий, да?

- Нет, я гарантирую. Я любил её, и до сих пор люблю.

- Издеваешься, да? Какие гарантии? Ты хоть можешь описать это чувство?

- Ну... это... - Сергей пытался придумать что-то адекватное, но на ум приходили только банальные слова.

- Ха, так и знал. Что там за каша из слов у тебя в мыслях? Остановись. Не можешь ты описать, всё, достаточно.

- Любовь... это ведь как другие чувства. Ну, типа радость, грусть. - Наконец нашёл подходящий ответ Сергей. - Ты точно знаешь, что это такое, но как это объяснить человеку, который, допустим, никогда не грустил?

- Ага. Вот так, значит. Хорошо. А вот смотри. Когда ты узнал, что такое радость и грусть?

- Не знаю. Когда был совсем маленьким, наверное.

- То есть, твой несформировавшийся мозг что-то чувствовал, и ты такой сразу "ага, вот она, грусть". Так это работает?

- Ну нет, наверное... всё постепенно, с возрастом понимать начинаешь.

- Постепенно. А тут ты сразу такой "я тебя люблю!". И всё, да?

- Ну сейчас-то мозг уже сформирован и готов к новым чувствам...

- Значит, чувство новое? Когда ты впервые его почувствовал?

- Ну, где-то лет в пятнадцать...

- Так, секундочку. Если я не ошибаюсь, тебе сейчас 27. Ты встретил эту девушку всего три месяца и двенадцать дней назад. Какие 15 лет? О чём ты?

- Ну тогда я любил другую девушку...

- Другую? И что с ней случилось? Ты её тоже убил?

- Нет, ты чего? - Мысленно возмутился Сергей. - Это было просто подростковое, несерьёзное...

- А несерьёзная подростковая грусть у тебя была?

- Да, наверное.

- А сейчас вот всё серьёзно. И любовь, и грусть?

- Да о чём ты вообще? - Мысленно закричал Сергей. - Ты издеваешься надо мной? Что за идиотские вопросы?

- Мои вопросы точно менее идиотские, чем твои поступки. - Усмехнулся голос. - Хорошо. Ладно. Я понял, что конкретного ответа я не добьюсь. Может, теперь расскажешь, о причинах убийства?

- Да чего рассказывать. Будто ты сам не знаешь.

- Откуда мне знать?

- Ты же можешь управлять моим мозгом, вот и посмотри.

- Нет, я могу сделать вот так.

Сергей внезапно почувствовал, будто только что плотно поел.

- А лезть в твои воспоминания, копаться в них, - продолжил голос, - нет, спасибо, это уж слишком. Расскажи мне сам, пожалуйста.

- Она мне изменяла. Я об этом узнал. Мы поссорились. Сильно. Я сорвался и ударил её. Потом ещё ударил. Бил её, пока не выпустил всю злость.

- Выпустил злость? Это ещё что за способность?

- Ты опять издеваешься, да? Сейчас начнёшь спрашивать, а точно ли это была злость, а когда я первый раз почувствовал злость? Знаешь что? Ты просто тупой голос в моей голове. Разве ты существуешь? Зачем мне с тобой разговаривать? Чем ты мне поможешь? Оживишь Олю? А? Сможешь так сделать?

- Ты же прекрасно знаешь, что не могу.

- Так и зачем мне с тобой общаться? Какой смысл? Как от тебя избавиться?

- Хорошо. Хочешь снова умирать от жажды или голода? Хочешь?

- Нет...

- Тогда давай-ка рассказывай.

- Что рассказывать?

- Да уж... - голос замолчал на несколько секунд, - хорошо, я понимаю, что рассказать о способности выпустить злость ты не сможешь. Тогда просто расскажи, что ты сделал после того, как убил её?

- Ну ты же сам видишь.

- Я вижу результат. Но... как? Зачем? Какие чувства управляли тобой?

- Опять чувства... ты достал уже. Сначала была паника. Потом я успокоился, довольно быстро.

- Как тебе это удалось?

- Не знаю. Наверное, я псих. Вон, с голосом в голове общаюсь.

- Хорошо. Допустим. Ты успокоился. Что дальше?

- Стал придумывать план.

- Какой план?

- Чтобы избежать наказания. Да, я знаю, я преступник и всё такое, но я не хочу нести за это наказания.

- Почему?

- Потому что никто не хочет.

- Откуда ты знаешь?

- Всё. Хватит. Я просто придумал план. И всё.

- Так всё же, что это был за план?

- Я хотел подстроить всё так, что я тоже жертва.

- Каким образом?

- Связать себя, засунуть в рот кляп и ждать помощи.

- Откуда ждать помощи?

- Сюда должны прийти её родители. Они увидят меня связанного, и тогда подозрения будут на ком-то другом.

- Как ты связал себя?

- А ты не видишь?

- Нет, мне интересен весь процесс, с самого начала.

Сергей глубоко вздохнул.

- Сначала я нашёл скотч. Взял какую-то тряпку из шкафа, засунул себе в рот и обмотал скотчем. Понятно?

- Да, продолжай.

- Потом я пошёл и закрыл дверь на ключ. Это замок открывается ключом с обеих сторон. Ключ выбросил в окно. Так, чтобы он упал возле выхода из подъезда. Понимаешь?

- Да-да, конечно.

- Потом я вернулся в комнату, приподнял кресло, положил скотч так, чтобы ножка этого кресла опустилась в середину рулона скотча, приклеил его начало к телу, завёл руки за спину, и начал крутиться, чтобы скотч разматывался и наматывался на меня. Представляешь, как это?

- С трудом.

- Ну блин. Я вращался. Скотч был приклеен ко мне, а рулон крепко держался на ножке кресла. Поэтому когда я вращался, скотч натягивался и рулон разматывался. При этом он наматывался уже на меня, привязывая руки к телу.

- У тебя связаны не только руки, насколько я вижу.

- Да, я так и хотел. Присаживаясь и вставая, я сделал так, что скотч полностью замотал меня, начиная с ног, заканчивая почти шеей. Ну, ты сам видишь.

- Да уж, вижу.

- Ну, а потом, когда скотч закончился, я кое-как ногами приподнял и подвинул кресло, чтобы рулон не был зафиксирован, а просто валялся рядом.

- И на этом всё?

- Да, как видишь.

- Что ты делал дальше?

- Ничего, просто ждал, когда придут её родители.

- Почему они ещё не пришли?

- Не знаю. Я думал, что они придут. Но, кажется, ошибся.

- И что теперь будешь делать?

- А что я могу делать? Просто ждать. Её по-любому будут искать. Придут сюда. И всё...

- Ты не забыл, что прошло уже двое суток? Ещё немного, и ты умрёшь от обезвоживания.

- Я прекрасно себя чувствую. Думаю, продержусь ещё долго.

- Ты что, забыл? Это я сделал пару фокусов с твоим мозгом, чтобы ты не чувствовал жажду, голод, боль и всё такое.

Сердце Сергея ускорило ритм. А ведь действительно - ещё несколько минут назад он практически умирал. Его спасало только то, что последние несколько часов он то просыпался, то засыпал, и вообще слабо понимал происходящее. Теперь же он был как новенький - будто только что замотался в скотч.

Паника снова подступила. Сергей вложил всю силу, чтобы попытаться разорвать скотч, но те крошечные дырочки, которые он смог проковырять пальцами, никак не помогали освободиться. "Зачем? Зачем я завёл руки за спину?" мысленно ругал себя Сергей, повторяя бесполезные попытки освободиться.

Телефон. Он вспомнил про телефон. Где он? Ах да, точно, в спешке, он оставил его в кармане и теперь до него не добраться. Телефон девушки? Нужно доползти до неё и попытаться ногами достать телефон из её кармана.

Сергей, словно гусеница, добрался до лежащего тела.

- Не трать силы, телефон не работает.

- Мммм... - Начал Сергей, забыв, каким образом нужно сейчас разговаривать. - Почему не работает? С чего ты взял?

- Не знаю. Но он точно сейчас не работает.

- Может, просто выключен. - Ответил Сергей, нервно упираясь ногами в карманы на одежде девушки. - Вот он, нашёл!

Потратив пару минут, ему всё же удалось достать телефон из кармана. Экран был весь в трещинах.

- Ну вот, я же говорил. - Гордо произнёс голос.

Сергей, не слушая его, повернулся к телефону спиной и смог ухватить его пальцами через те участки скотча, которые удалось порвать. Дрожащими руками он нажал кнопку включения. Ничего не происходило. Ещё попытка. Ещё...

- Ты что, до сих пор мне не веришь?

Сергей не слушал. Он всё нажимал и нажимал кнопку включения. И вот, спустя несколько десятков попыток, кнопка включения ушла вглубь телефона и не вернулась обратно.

- Мммм.... ммм... - жалобно замычал Сергей и начал пытаться постучать телефоном по полу. Получалось не очень хорошо.

Так прошло ещё несколько минут. Он бил телефон об пол, и проверял, не вернулась ли кнопка на место. Бил, проверял. Бил, проверял. Наверное, даже невидимый наблюдатель сбился со счёта попыток.

Наконец Сергей остановился. Часто дыхание смешивалось с жалобным мычанием и попытками что-то сказать. Он отбросил телефон в сторону, насколько это позволяло его состояние, и начал истерично визжать и извиваться. Ему казалось, что ещё чуть-чуть усилий, и скотч порвётся. Но ничего не получалось. Максимум, чего удалось достичь - слегка освободить кисти рук, ковыряя скотч пальцами. Дальше продвинуться было невозможно.

"Ножницы. Где ножницы?" - Подумал Сергей и начал смотреть по сторонам.

- Вооон там, в шкафу, прямо надо тобой. - С усмешкой произнёс голос.

Сергей посмотрел наверх. Даже если он попытается встать, достать их не поучится. Снова истерика. Он бил ногами в шкаф, надеясь, что тот упадёт, или хотя бы из него выпадет содержимое. Но, само собой, ничего из этого не происходило.

"Нож!" - промелькнуло в его голове, и он пополз в сторону кухни.

- Ты что, не знаешь, как она хранит ножи? - Засмеялся голос

- В смысле? - Не останавливаясь, спросил Сергей.

- У неё такая магнитная доска, которая висит высоко на стене. Все ножи там. Поверь, они все там, ни одного ножа не завалялось рядом.

Сергей нахмурился, снова что-то замычал, но не остановился. На кухне было всё именно так, как сказал голос. Сергей, не задерживаясь, развернулся и пополз к входной двери. Ещё издалека он увидел, что ключи, включая и запасной от двери, висят на стене, и как назло, тоже слишком высоко.

- Куда ты? - Смеялся голос.

- Буду стучать в дверь. Кто-нибудь услышит и поможет.

- Ну попробуй. - Голос не мог перестать смеяться. - Забавно всё совпало, да? Ключи, ножи, ножницы, всё слишком высоко.

Сергей дополз до двери, лёг на спину, и начал с размаху долбить в дверь ногами, одновременно с этим пытаясь как можно громче кричать.

- Нет, это не поможет. - Голос наконец перестал смеяться. - Звукоизоляция довольно хорошая. Снаружи слышны глухие удары, но крик твой не слышен абсолютно.

Сергей остановился. Нет, он не сдался, он просто хотел немного отдышаться.

Хлопнула соседняя дверь. Сергей, забыв про усталость начал ещё сильнее долбить в дверь и мычать. Ничего не происходило.

Тогда он развернулся в сторону соседей, чья дверь только что открывалась, и начал бить ногами в стену.

- Долго ты ещё будешь этим заниматься? - Спросил голос.

- А что мне ещё делать?

- Ну, ладно. Так и быть. У меня есть одно предложение.

- Какое? - Сергей моментально остановился.

- Я могу забрать тебя к себе.

- Это как?

- Очень просто. Скопирую твой мозг... ну, как бы на флешку, представь себе это так. И заберу к себе. Потом найду тебе носитель и включу. Ты снова будешь жить.

- Флешка? Носитель? О чём ты говоришь?

- А ты думал, что всё так просто? Увы, телепортировать я тебя не могу. Но могу забрать твой мозг и поместить в новое тело.

- И что дальше? Где я окажусь? В каком месте? Как я смогу вернуться домой?

- Ну, не сможешь. - Медленно произнёс голос, но сразу же быстро продолжил. - А что тебе ещё остаётся? Ты вот-вот умрёшь, а на помощь никто и не собирается идти.

- Откуда ты знаешь?

- Я проверил, родители девушки даже не звонили ей эти два дня.

- А подруги? А на работе?

- Ну да, пытались звонить, но телефон же не работает. Отправили пару сообщений и ждут теперь.

- Чего ждут? Оля два дня не была онлайн, телефон выключен, на работе не появляется, её точно будут искать!

- Может быть. Завтра? Или послезавтра? Доживёшь ты до этого момента?

- Я чувствую себя... - начал Сергей, но вспомнил причину хорошего самочувствия.

- Смотри, я покажу тебе, в каком ты состоянии на самом деле.

Внезапно во рту стало сухо. Руки и ноги пронзила мучительная боль, пальцы перестали двигаться. Поднять ноги и стучать в стену стало невозможно. Сознание помутилось, Сергей начал мычать, закрыл глаза и будто засыпал в бреду.

- Теперь понял? Понял? - Всё громче и громче звучал голос, пока сознание и хорошее самочувствие возвращались к Сергею.

- Понял. - Ответил сергей и замолчал, даже мысленно.

- И что ты решил?

- Буду ждать. А там видно будет.

- Короче мне надоело. Сейчас я уйду, вернув тебе истинное состояние. И больше не вернусь. Надейся, что тебе повезёт.

Сергей вновь начал проваливаться в болезненный бред.

- Стой! - Успел мысленно закричать он.

- Стою. - Усмехнулся голос и опять облегчил состояние Сергея.

- Я согласен. Забирай меня.

- А вот это не так просто. - Строго заговорил голос. - Как я уже говорил, я не могу просто взять и телепортировать тебя.

- Да-да, знаю, скачивай мой мозг на флешку, мне всё равно.

- А это тоже не получится, как вы говорите, по щелчку пальцев. Тебе нужно самому кое-что сделать.

- Что?

- Ну, умереть. Не повредив голову, конечно же! - Снова засмеялся голос.

- Чего? - Закричал Сергей. - Умереть? Так чего ты мне голову морочишь, я и так скоро умру! Вот тогда и заберёшь меня!

- Нет, так не пойдёт. Ты должен быть в сознании в момент перехода.

- Ну сделай свой фокус, чтобы я хорошо себя чувствовал в момент смерти и всё!

- Вот смотри. Сейчас твой мозг ещё получает достаточное количество веществ из организма для поддержания его в жизнеспособном состоянии. Когда дело подойдёт близко к смерти, этих веществ будет слишком мало, и даже мои фокусы не смогут остановить отключение твоего сознания. Потому что мозгу, проще говоря, уже не будет хватать топлива. Как будто твой компьютер, если его вырвать из розетки. Но фактически, ты будешь ещё жив, просто нейронные связи будут медленно разрываться, превращая тебя, как вы говорите, в овоща. Вот и получается, что в момент твоей смерти, мне просто негде будет делать фокусы.

- А ты не можешь меня убить?

- Я могу уничтожить твой мозг, но ведь как раз его мы пытаемся сохранить, не так ли?

- И что мне делать? - Сергей отчаянно долбанул ногами в дверь.

- Значит, план такой. Ты же помнишь, что твоя девушка начала делать ремонт в ванной, но забросила но половине пути?

- Ну да, а что?

- А вот ползи туда, я тебе всё покажу.

Сергей направился в сторону ванной.

- В общем, там в углу валяется всякий хлам. И смотри как удачно совпало! Видишь вон ту железку, которая вертикально торчит из этой кучи?

- Вижу. - Сергей как раз дополз до ванной и заглянул внутрь.

- Как ты можешь заметить, она недостаточно острая, чтобы разрезать скотч, но если ты слегка приподнимешься и упадёшь на неё горлом, она довольно легко его проткнёт. Таким образом, смерть мозга наступит до того, как ты станешь овощем, и я смогу завершить переход.

- Я могу ещё немного подумать?

- Нет. Ты так будешь тянуть время до последнего. Либо ты делаешь всё прямо сейчас, либо я верну тебя в истинное состояние.

Тяжело дыша, Сергей дополз до "спасительной" железки. С огромным трудом ему удалось приподняться и зависнуть над ней, опираясь на ванну.

- Не бойся, боли не будет. Я всё сделаю.

Сергей приземлился точно как надо. Боли действительно не было, просто стало очень трудно дышать, а рядом начала скапливаться лужица крови.

- Точно всё будет нормально? - Спросил сергей.

- Точно. - Усмехнулся голос.

- Просто я тут подумал... - Начал сергей, пытаясь запихнуть немного воздуха в лёгкие. - Ты же говорил, что это как будто компьютер, который вырвали из розетки.

- Ну и что?

- А разве это не то же самое? - Спросил Сергей и понял, что больше не может дышать.

- Да какая уже разница? - Голос снова смеялся. - Всё, ты сделал выбор.

- В смысле? - Испуганно закричал Сергей, и снова попытался вдохнуть.

- В том смысле, что ты теперь мой, в любом случае. - Не переставал смеяться голос. - Знаешь, как давно ты себя связал? Шестнадцать часов назад. А ещё, а ещё, знаешь, что? Там, в комнате, есть ещё одни ножницы на столе.

- Сука... - Сергей всё ещё мог "говорить".

- Нет-нет, ножницы тебе вряд ли помогли бы. Нет, ну ты посмотри на себя, какие ножницы, как ты представляешь себе самостоятельное освобождение? - Голос заливался хохотом. - Это ж надо, так себя замотать! Как ты до такого додумался-то?

Сергей мог только хаотично шевелить пальцами и напрягать мышцы рук в попытках освободиться и спастись.

- На самом деле, сейчас только утро, и твоя девушка должна была только что уйти на работу. А там и родители подъедут, через пару часов, чтобы приготовить своей любимой дочке вкусный обед. Или ужин. В общем, какая разница?

Сергей уже не двигался.

- А ты бы смог нормально жить, даже если бы тебя не посадили? А? Даже если бы твой план сработал?

Сергей не отвечал. Он вообще не подавал признаков жизни.

- Чего молчишь? Я же знаю, что ты всё ещё здесь. В общем, ладно. Три. Два. - Голос начал отсчёт. - Один.

Сергей в последний раз пошевелил пальцами на руках. Голос откашлялся, будто готовясь к важной речи, и громко и торжественно произнёс:

- Поздравляю, Сергей! Ты умер!

Показать полностью
45

Шатун 9: Враг внутри меня

Я положительно не признаю любовь за сильную страсть. Сильная страсть – это страх. Вот где сильная страсть. Если вы хотите сильных ощущений, играйте в страх. Чтобы испытать напряжённую радость жизни, нужно испытать напряжённый страх за неё.

Р. Л. Стивенсон. Клуб самоубийц.

I

В Чёрно-белом мире, где днём ещё худо-бедно можно жить, а ночью на поверхность земли вылезают чудовищные Заблудшие, зевать и хлопать ушами – себе дороже. Но мы не зевали – приготовились на сей раз как следует, вооружились до зубов.

Открыв Тёмную тропу, я ступил на разбитый асфальт дороги, вьющейся серпантином по горным склонам. И у меня перехватило дыхание. Внизу, там, где среди деревьев белели стены заброшенных домов, вился дымок.

– Не может быть, – проворчал Боян. – Здесь снова кто-то поселился. Только не вздумай, Валера, тащить их в Зачарованный лес. У нас полно работы с Схроном. Я не вынесу, если ты снова потеряешь свои силы.

– Я тоже не вынесу, – согласился я. – Теперь буду расходовать силы осторожно. Но этот дымок надо проверить.

Боян колебался недолго. Его самого мучило любопытство.

Соблюдая все меры предосторожности, мы спустились к руинам посёлка. Дымок шёл из наиболее сохранившегося строения – Храма, защищённого от ночных монстров символами на земле.

При нашем приближении из двери вышел высокий человек в лохмотьях. С неопрятной бородой чуть ли не до пояса. С длинными спутанными волосами, раскиданными по плечам. Он выглядел как дикий человек, неандерталец какой-то, но я сразу его узнал. И замер, не в силах ни двинуться, ни слова вымолвить.

Это не могло быть правдой.

– Охренеть, – прорычал Шатун. – Наконец-то они вспомнили обо мне и соизволили явиться!

Целую минуту, а то и дольше было тихо, как на кладбище. Лишь где-то внизу плескалась река, и шумел ветер в ветвях раскидистого вяза. Мы таращились на Шатуна, а Шатун смотрел на нас, переводя взгляд с одного на другого.

Мне казалось, что это мираж. Или сон. Хотел себя ущипнуть, но сдержался, чтобы не выглядеть ещё большим придурком, чем я, Валера Тихомиров, есть на самом деле. Это была действительность, просто она не умещалась в черепной коробке.

Когда секундный шок прошёл, меня захлестнуло самое настоящее счастье. Боже ты мой, Шатун жив! Он жив!

Но как?

Я повернулся к Бояну с широченной улыбкой, ожидая, что он тоже радуется.

Но он не радовался. Более того, рожа у него была каменная, чужая, отстранённая, почти высокомерная, как у мелкого начальника, который только что узнал о грандиозном повышении. Побуравив глазами Шатуна, он рявкнул легионерам:

– Взять его!

И, прежде чем я успел собраться с мыслями о том, что происходит, пара легионеров (я был с ними знаком шапочно, даже забыл прозвища) скрутили Шатуну руки, так что ему пришлось наклониться. Лохматая борода и лохмотья провисли вперёд. Ещё двое мордоворотов тыкали в Шатуна дулами винтовок. Впрочем, лица у всех были растерянные, чуть ли не испуганные. Я их понимал...

Шатун не сопротивлялся. Он вообще не удивился такому неласковому отношению.

– А ты хватку не потерял, Боян! – прохрипел он, скалясь.

Я наконец-то ожил:

– Вы чё делаете? Массово рехнулись, что ли? Это ж Стас! Шатун!

Боян, который не сдвинулся с места во время экзекуции над другом, спокойно поинтересовался:

– Ты уверен?

Тут до меня дошло. Я в шоке молчал, а Боян продолжил:

– То-то же. – Он потерял ко мне интерес и поглядел на Шатуна: – Скажи мне, дорогой, как ты выжил здесь после двух выстрелов в тело, падения с большой высоты в реку и ночёвок в обществе Заблудших больше месяца?

Меня это тоже весьма интересовало. Я навострил уши. Но Шатун сказал:

– Я ни хрена не помню. Очухался на берегу, побрёл куда глаза глядят, пришёл сюда в итоге... Вот, живу тут несколько недель. Не знаю точно, сколько. Не стал делать зарубки, как Робинзон, чтоб не расстраиваться.

Я обрёл дар речи.

– Что ты ел? – спросил я, понимая, что все эти нюансы надо выяснить прямо здесь и сейчас, не отходя от кассы. Боян прав, что не доверяет Шатуну. Ведь это может быть вовсе не Шатун. Тащить неизвестно кого в наше измерение – верх глупости, особенно если это существо (я поёжился при этой мысли) хочет к нам в гости. Вопрос про еду был важен, поскольку жители Чёрно-белого мира забрали всё съестное, я это хорошо помню.

– Капканы остались... парочка, – объяснил Шатун и закашлялся. Легионеры слегка ослабили хватку, и он выпрямился. – Размер – троечка. На сусликов и белок. Иногда зайцы попадались, вот тогда пир был горой. Огороды поспели, сейчас же конец лета...

Он был прав. Местные не могли забрать урожай, потому что урожая как такого не было на тот момент. А ждать, пока овощи и фрукты поспеют, никто не захотел. Все спешили свалить отсюда как можно скорее. К тому же я сказал, что в Зачарованном лесу, куда их перемещал, еды навалом, только раскрывай рот.

Мы с Бояном переглянулись. Он уже не выглядел отстранённым, сейчас он напоминал того же начальника, которого поймали на ведении двойной бухгалтерии. Он был растерян.

– Что насчёт ран? – спросил он.

– Зажили, – хмыкнул Шатун.

Боян подошёл к нему. Рванул дырявую рубаху, обнажив поджарое мускулистое тело нашего медведя. Оно было грязным и покрытым сеткой шрамов. Я сразу увидел следы от пуль, они действительно зажили. Боян стоял и напряжённо думал.

Наконец снова спросил:

– Кто научил Жуткого по прозвищу Ведьма конструировать приборы для оживления частей человеческих тел? Мы тогда работали вместе в ОРКА!

Боян тестировал того, кто выглядел как Шатун. Я усомнился. Если это не Шатун, а Жуткий под его личиной, то он мог забрать у нашего друга и память вместе с внешностью. Но Бояну лучше знать.

– Старые люди, – ответил Шатун не задумываясь. – Так «Ведьма» сам сказал.

Вдруг мне вспомнился Анатолий Васильевич Грушин, часовщик, с которым мы боролись с Марой. Он рассказывал, что во сне ему являлись некие существа. Как они выглядели, он не имел представления, они всегда прятались в темноте, или в тумане, или за дверью. Во сне Грушин осознавал, что они непохожи на людей и лучше их не видеть. Он откуда-то знал, что они очень, очень старые...

Эти таинственные Старые Люди в течение нескольких снов поведали Грушину, как построить прибор, замедляющий время настолько, что происходит что-то вроде фазового скачка. Время замедлялось в тысячи раз, и в этом замедленном времени Грушин обнаружил другое измерение...

Я читал о Жутком по прозвищу «Ведьма» в рассказе, который мне дал Шатун... Настоящий Шатун. Значит, эти непонятные Старые люди научили и Ведьму, и Часовщика делать какие-то приборы, пользоваться которыми могли только Жуткие.

– Как Володя нашёл флешку? – задал Боян новый вопрос.

Если б я был не в курсе, подумал бы, что Боян дурачится или стебётся. Но я понимал, о чём он.

– Прочитал крипипасту, – ухмыльнулся Шатун. – Ещё что спросишь?

Боян не затруднился с ответом:

– Спрошу, где твоя наркота?

Сколько я помнил Шатуна, он всегда был слегка (или не слегка) обдолбан. Впрыскивал какую-то дурь в ноздри из флакончика и кайфовал. Я вдруг сообразил, что сейчас Шатун «чистый», хоть и ведёт себя расхлябанно и развязно.

– Сто лет как кончилась.

– Как долго не употребляешь?

– Недели две.

Они буравили друг друга глазами. Будто вели неслышный диалог. Мы с легионерами ждали. А речка всё так же усыпляюще шумела где-то за кустами, а ветерок заунывно шелестел листвой, и далеко-далеко разносился крик чаек.

Я вмешался в этот зрительный разговор:

– Как звали предателя из племени Беров?

Счёл нужным вставить свои пять копеек. К Берам мы с Шатуном отправились вдвоём, больше никто из легионеров не знал, что там случилось. Только я и Шатун. Я ждал, что Шатун оскорбится на то, что и я его проверяю, но он оказался выше этого.

– Такулча-засранец, – не задумываясь ответил он. Криво улыбнулся. – Я и Синильгу твою помню...

Я повернулся к Бояну, надеясь, что никто не заметит, как покраснела моя физиономия.

– Это он.

Боян покачал головой.

– Не факт. Чужую память можно украсть. Ладно, парни, пока подержите его ещё маленько, глаз не спускайте. И обыщите.

Парни принялись за дело. А я спросил Бояна:

– Что ты с ним будешь делать?

– Посадим его на карантин, пусть посидит. А мы на его поведение поглядим.

– Карантин! Ха, я, кажется, догадываюсь, где это.

– Да-да. Там, где ты сидел, в бомбоубежище. Тем более там место освободилось... я про Синицына. – Он обратился к двум свободным легионерам, которые с интересом грели уши. – Вы двое, за мной. Валера, ты тоже. Осмотрим территорию. Хочу убедиться, что Шатун правда занимался охотой и рыбалкой. А вы трое – держите его. Если это перепрограммированный Шатун, то он опасен и хитёр. Так что не спать! И с ним не разговаривать.

Вчетвером мы – Боян, два легионера и я – обошли здание. Ветхие дачи вокруг «храма», где прятались на ночь жители этого мира, пребывали в ещё худшем состоянии, чем в день исхода местных. Но огородики были очищены от сорняков, грядки увлажнены водой из ручья, хотя частые дожди позволяют вовсе ничего не поливать. Картошку и морковь кто-то (то есть понятно кто) недавно выкопал, на грядках лежали стопки увядшей ботвы.

– Боян, да он это! – заговорил я. – А выжил он, потому что на нём всё как на собаке заживает.

Боян ответил не сразу. Походил по дорожкам между грядками, пнул ботву, поднял виноградную улитку и щелчком отправил в полёт в кусты.

– А Заблудшие по дружбе не тронули? – не без ехидства спросил он.

– Ты сам говорил, что истинные цели Заблудших никто не знает! – горячо зашептал я. – Отпустили, он им не нужен. Он не Жуткий, не Бифуркатор, не член Семьи. Просто здоровенный мужик.

Боян покивал. Больше своим мыслям, чем моим словам.

– Это мы проверим. Заблудших действительно больше заинтересовали бы Бифуркаторы вроде тебя, – он покосился на меня. – Чёрт! Готов спорить, что если это всё-таки не Шатун, а какая-то тварь с его внешностью, у неё одна цель: захватить тебя, Валера!

Я заморгал.

– А почему именно меня? В смысле, если они прикончат тебя, например, то лишат Легион головы... Сопротивление распадётся. А потом есть Вадик-бифуркатор...

– Чушь всё это, – оборвал меня Боян. – На хрен мы с Вадиком им не сдались. Именно ты открыл портал в Схрон. Потенциально ты можешь пройти в любое измерение. В любое! А Заблудшим именно этого и надо.

– Зачем?

– А я знаю? Надо зачем-то. Поэтому повторяю ещё раз, держись от этого Вроде-Бы-Шатуна подальше. Пока я не докажу себе и всем желающим, что это наш человек... – Он устало потёр огромный безобразный шрам через всё лицо: след пыток агентов КАРА. – Но я ему не верю. Знаешь, почему? Потому что он две недели без своей «пшикалки».

Я фыркнул:

– Ну подумаешь, завязал!

Боян вздохнул:

– Не мог он завязать.

– Почему?

Боян скривил губы, шмыгнул носом. Мне почудилось, что он не хочет отвечать и тянет время. Но он, пусть и неохотно, но ответил:

– Это очень сильное средство. С него так просто не слезешь... Ладно, идём в храм. Поглядим, как он обустроился.

Мы поглядели. Шатун поселился в комнатке возле самой входной двери. В комнатке имелись: жёсткая деревянная кровать, старинный стул, несколько книг на полке из неструганных досок (эти книги оставили местные, видимо, забыли в спешке), прогоревшая под корень свеча на грязном блюдце с отколовшимся краем. В стене торчали огромные гвозди, на них кучей висела старая одежда, в которую иной бомж побрезговал бы одеться.

Ужас тихий, подумал я, представив, как Шатун здесь ночевал. Один в мёртвом мире, полном чудовищной нежити, с одной свечечкой, без оружия, без надежды... Я бы рехнулся на его месте. А Шатун ещё улыбается...

Радость оттого, что он жив, окончательно сменилась страхом. Нет, это не он, это не человек. Это тварь под его личиной и с его памятью. А он давно мёртв, и тело его разлагается где-то в здешних горах. Мне стало плохо.

Я почти не запомнил, как открыл портал назад, в наш мир. Не провожал Шатуна в бомбоубежище. Не разговаривал с ним, хотя подчас ловил его выжидательные взгляды. Если это тварь, она жаждет заполучить меня!

За всё это время с тех пор, как он, подстреленный, упал с высокого склона в реку, я почти смирился с его гибелью. А тут он появляется живой и здоровый, весёлый и не обдолбанный, и у меня снова заболело в груди... Если это окажется не он, если Боян докажет, что настоящий Шатун всё-таки умер...

Можно похоронить человека один раз, но на второй уже не хватит сил.

II

В последующие дни мне легче не стало. Я не хотел никого видеть, ни с кем разговаривать. Целыми днями лежал в комнате, таращился в потолок или окно. Иногда выходил на кухню, молча забирал еду и ел в комнате.

Мои «сожители» отнеслись к моему состоянию с пониманием и не докучали. Но на третий день зашла Эм. Зашла бы раньше, но её где-то носило; её не было на даче, иначе я бы почувствовал.

Я сидел у окна, как старая одинокая пенсионерка, и, не оборачиваясь, рявкнул:

– Эм, не сейчас!

Наступила пауза. Я спиной ощутил, как разгневана и обижена Эм.

– Я не утешать тебя пришла, – раздался её холодный голос, – если ты об этом. Вот.

Я обернулся.

Она стояла возле моей незаправленной кровати, худенькая, хрупкая, в голубой рубашке и джинсах. Волосы у неё отросли почти до лопаток, пока я торчал в бомбоубежище, а потом переводил людей в мир Схрона и обратно. Она протягивала мне банковскую карту и брелок с ключами.

Я встал.

– Что это?

– Ты, как Бифуркатор, получаешь зарплату от Легиона. – Её тон был по-прежнему ледяным, и смотрела она не на меня, а куда-то вниз. Ну вот, обиделась. И я хорош со своим сплином. – Таких, как ты, мало, поэтому оплата достойная. А ключи от одной из наших резервных квартир. Адрес указан на брелоке. И пин-код от карты там же. Бери и поживи отдельно... недели две.

Я не поверил ушам.

– Серьезно?!

Схватил карту и ключи. Начал их разглядывать, будто никогда не видел ничего подобного.

– Ты должен отдохнуть от Легиона, – сказала Эм мягче и запнулась. – И от Семьи. Я буду поддерживать связь на всякий случай, но мешать не стану. В случае чего сразу уходи через Тёмные тропы в другие инварианты. Тебя будет трудно поймать даже Заблудшим, не говоря уже о простых Жутких, преступниках или полицейских. Только не злоупотребляй.

Я с благоговением повертел перед носом карту.

– А Боян в курсе?

– Конечно. Что за вопрос?

– Сколько на этой карте денег?

– Достаточно. Но не забывай, Валера, что ты не должен привлекать внимания, а большие траты привлекают внимание. Разумеется, ты инсцинировал свою смерть, но тебя всё же кто-нибудь сумеет опознать. Поживи один, погуляй один, подумай один. Мир подскажет, как быть.

Я оторвался от карты и взглянул на Эм. Иногда забываешь, что она из другого мира. А потом она как скажет что-нибудь этакое, как вот сейчас, и сразу вспоминаешь... Я внезапно обнял её и поцеловал в щёчку. Она покраснела.

– Спасибо, Эм!

Не теряя времени, я быстро оделся, небогатый скарб собрал в рюкзаке, завернул меч-вакидзаси в тряпки, вышел из дома, не попрощавшись, и пошёл вниз по горной дороге. Она была лучше той, что в Чёрно-белом мире, но не сильно. Буквально через несколько минут я ощутил укол вины за то, что ушёл по-английски, но поспешил убедить себя, что так надо. Эм скажет нашим, куда я девался. А мир подсказывал мне, что уходить надо быстро, не рассусоливая.

Дотопав до санатория «Пятый сезон», за которым находился шлагбаум и остановка, я дождался автобус. Он повёз меня в город. Сидя у окна и любуясь буйной зеленью, за которой не было видно домов и даже иногда заборов, я думал: ну вот, наконец-то движение. Засиделся я, оттого и депрессия. Уж очень привык я с Шатуном по земле-матушке бродить...

При мысли о Шатуне я нахмурился. Так, хватит пережёвывать одно и то же, как кисейная барышня, пора быть мужиком.

Я пока понятия не имел, что делать одному две недели. Мир подскажет, надеюсь, иначе будет очень скучно. Эм предупредила, чтобы я не «светился», но я и сам это понимал. А «не светиться» – значит сидеть тише воды, ниже травы. А это как раз таки ужасно скучно.

До города было далековато, мы всё ехали и ехали вниз; узкая извилистая дорога, зажатая живыми изгородями и буйно разросшимися деревьями, расширялась, становилась всё более солидной. На ней появилась разметка.

В автобусе прибавлялось народу. Было позднее утро, люди ехали по своим делам в город. Рядом со мной уселся молодой тип и поглядел на золотые часы.

И я внезапно понял, куда поеду в первую очередь.

Мир подсказал мне, что делать, и очень быстро подсказал.

Автобус добрался до конечной: шумного и грязного автовокзала. Тут ходила, шаталась без дела и опаздывала на междугородние рейсы тьма-тьмущая людей, орали таксисты, с бренчанием пробегали носильщики со своими тележками. Я вонзился во всю это сутолоку, быстро просочился на другую сторону улицы и нырнул в прохладу метро.

Доехал до станции «Калининградская», оттуда до дома Анатолия Васильевича Грушина рукой подать.

Выбравшись из метро, я очутился совсем в другой обстановке. Здесь был почти центр города, чистый, озеленённый, со старинными домами, кованными заборами и лужайками. Людей и здесь было много, но публика не в пример автовокзальной чинная, спокойная. Никто никуда не спешит, не плюётся, не орёт в ухо, не воняет потными подмышками.

После прогулок в испепеляюще жаркий мир Схрона, сидения в бомбоубежище, путешествия в Чёрно-белый мир и прозябания на даче в горах окунуться в обычную городскую жизнь было просто сущим кайфом. Я шёл и лыбился не пойми чему. На меня особо не пялились, но порой поглядывали. Наверное, я смахивал на придурковатого туриста из Восточной Европы с их приклеенными улыбками. Фотоаппарата не хватало...

По дороге к Грушину в стене дома между двумя магазинами я заприметил банкомат и снял с карты двадцать тысяч рублей. Карта картой, а «нал» тоже надо иметь при себе. Это на первое время, сказал я себе. Может, куплю себе что-нибудь.

Пока стоял возле банкомата, привычно озирал окрестности на все 360 градусов. На мне были тёмные очки, из-под них удобно смотреть куда тебе надо, не привлекая внимания. Горожанам на меня было начихать.

Я дошёл до знакомого подъезда и набрал номер квартиры, надеясь, что старый Жуткий дома. Он был дома.

– Вы живы! – завопил он радостно, отперев дверь, и раскинув руки для объятий. Будто мы были друзьями не разлей вода. Беда объединяет, а мы с ним на пару ушатали иномерную тварь и завалили её слугу. Вот Грушин и обрадовался. Я тоже расплылся в улыбке и обнял его. – Проходите, вы должны рассказать, что произошло!

Он суетливо бросился вглубь квартиры, за ним метнулся кот, а я, разувшись, последовал за ним. Да, Грушин не изменился, по-прежнему обращался ко мне на «вы», хотя я ему во внуки годился.

Мы отлично провели время. Я сидел на стуле возле коллекции тикающих на разные лады часов и рассказывал о путешествии в Зачарованный лес. Всего не рассказывал: о том, что я – Бифуркатор, например, умолчал. Мало ли. Грушин не желает мне зла, но может проговориться некстати. По моему рассказу выходило, будто из Зачарованного леса меня вытащили другие Жуткие, которые умеют ходить между измерениями.

Грушин слушал внимательно и вроде бы верил каждому моему слову. Ещё бы, он ходит в Багровый мир, отчего бы не поверить в Зачарованный лес?

В конце рассказа я дал ему брегет для починки. Часовщик обещал починить бесплатно.

– Значит, Мару вы больше не видели? – уточнил он, положив мои часы на рабочий стол.

– Нет, скорее всего её занесло в другое измерение.

Грушин пожевал губами. Сказал мрачно:

– Надеюсь, там ей будет нечем поживиться, и она сдохнет с голоду.

Он тоскливо посмотрел на прикрытый простынёй предмет в углу комнаты. Это был его прибор, с помощью которого он проникал в Багровый мир.

Меня вдруг осенило.

– Вам, наверное, скучно теперь без неё?

Грушин не отнекивался. Кивнул и улыбнулся.

– И да, и нет. Враги добавляют остроты в нашу жизнь, особенно если ты можешь с ними бороться, а не просто сидишь дома и проклинаешь. Они иногда делают жизнь осмысленной. В моём случае, слава богу, Мара лишь добавляла остроты. Без неё моя жизнь не стала бессмысленной. Мне больше не с кем сражаться. Но я иногда хожу в Багровый мир и...

Он внезапно смутился. Кот запрыгнул ему на колени, и часовщик почесал его за ухом.

«Чего это он? – подумалось мне. – Людей он, что ли, грабит из Багрового мира?»

– ...опекаю нескольких людей, – договорил Грушин с натугой. – Помните Дашу?

Я кивнул. Ещё бы я не помнил эту эльфийку в инвалидном кресле. Она выздоровела благодаря нашим подвигам, и я гордился тем, что смог для неё сделать. Правда, она никогда об этом не узнает...

– Они с матерью ничего не знают про меня, – сказал Грушин, словно подслушав мои соображения. – Я просто незаметно наблюдаю, чтобы их никто не обижал... – Он понурился. – Но они в порядке, никто их не обижает. То есть это, конечно, хорошо...

Он окончательно смешался. Я подумал, что он с радостью защитил бы их от какого-нибудь хулигана. Этот тощий старичок уделает и Валуева, если надо. Грушин сменил тему и пригласил меня погонять чаи. Но я сказал, что спешу и зайду завтра. Мне ещё надо найти свою новую обитель и обустроиться.

Уже в прихожей я спросил:

– Помните, вы рассказывали о Старых людях, которые научили вас, как сконструировать эту машинку? Они вам больше не снились?

Грушин слегка растерялся от вопроса:

– Нет, никогда...

– Как думаете, зачем они вас научили?

Часовщик почесал лысоватую голову.

– Я думал об этом. Наверное, они хотели, чтобы я прогнал Мару...

Я покидал квартиру Грушина задумавшись. Это было интересное предположение. Старые люди – кто они? Они владеют технологиями, которых ещё нет в человеческой цивилизации, но сами ничего не делают, а просто учат разных Жутких. Они хорошие или злые? Если хорошие, то почему научили «Ведьму» расчленять людей и оживлять части тела? Если злые, зачем с помощью часовщика прогнали Мару?

Может быть, потому что она была для них опасна? Или они не потерпели конкурента в плане эксплуатации людей?

Приёмыш рассказывал, что Старые люди связаны с Заблудшими. Что именно они научили Заблудших разным технологиям, что обитают они за Кристальным порогом в подземном городе, и допускаются до аудиенции с ними только Перерождённые Заблудшие.

Кем бы ни были эти Старые люди, они круче Заблудших, которых все так боятся...

От Грушина я поехал на автобусе непосредственно на свою новую квартиру. Она находилась почти в центре, но в стороне от больших улиц, в тихом зелёном районе.

У нужного подъезда, осенённого густыми липами, валялось штук пять неухоженных дворняг. Бродячих, скорее всего. Видимо, численное превосходство сделало их храбрее, чем они были на самом деле, и они зарычали на меня. Я наклонился якобы за камнем, и всю эту лохматую шайку как ветром сдуло.

«Моя» хата находилась на третьем этаже. Уютная скромная двухкомнатная квартирка с мебелью и просторной лоджией. Окна в двух комнатах выходили на разные стороны дома; с одной стороны открывался вид на горы поверх деревьев, с другой – на внутренний двор с детской площадкой, скамейками и баскетбольной площадкой в окружении сетчатого забора. Я закинул рюкзак в шкаф, в котором болтались плечики, принял душ. Уже вечерело. Куда только день девался? Я перекусил поджаренными на сковородке сосисками из магазина внизу. После ужина я почувствовал сытость и тяжесть в желудке. Может, снова сесть на вегетарианскую диету, которой я придерживался с Шатуном и Эм?

Как-то странно быть предоставленным самому себе. Обычно мне всегда указывали, что делать, а тут никого...

Недолго думая, я снова оделся – в свежее. И отправился бродить по городу.

Выйдя на лестничную площадку, пошёл по лестнице. Третий этаж всё-таки, зачем лифт вызывать? На площадке второго этажа встретил девушку, которая шла наверх. Она удивительно была похожа на Эм. Я чуть было не окликнул её и не поинтересовался раздражённо, какого лешего она следит за мной. Вовремя понял, что это другой человек. Она посмотрела на меня, я – на неё, и мы разошлись.

Вечер выдался пасмурным и душноватым.


Продолжение в комментариях

Показать полностью
115

Интерфейс

Интерфейс Крипота, Страшные истории, CreepyStory, Creepу, Авторский рассказ, Ужасы, Длиннопост

Проклиная своё любопытство, я прошу вашего совета. Вряд ли вы в силах помочь, но я попал в беду, и мне не к кому больше обратиться. "Здесь все мои друзья" — смешно, но для меня это не совсем пустой звук. И пусть моя история послужит вам: кому-то развлечением, кому-то предостережением. Знаю, аноны, что-то внутри вас (какая-то крохотная, почти задушенная рациональностью и цинизмом часть), читая эти треды, всё равно произносит: "а что, если правда?". Я знаю это по себе. Прислушайтесь к ней в этот раз.


Впервые я попал на Станцию в возрасте шестнадцати лет. Возвращаясь домой, я беспокоился только о том, чтобы не спалиться перед предками — настолько я был нетрезв. Дело шло к закрытию метро, я сидел в вагоне и полностью сосредоточился на том, чтобы удержать внутри некоторое количество выпитой в падике водки вперемешку с сухариками, что послужили нам единственной закуской тем зимним вечером. К счастью, вагон был пуст. Меня ждала конечная остановка, и за бубнежом динамиков я не следил.


Когда поезд в очередной раз со скрипом замер, хлопнув дверьми, я краем сознания зафиксировал какую-то странность. Может, освещение было более тусклым, чем должно быть в пустом полуночном метро, или эхо — более гулким. Минута шла за минутой, на станции за моей спиной было чересчур тихо. Подняв голову, которую до того обхватывал руками, пытаясь справиться с "вертолётами", я повернулся, чтобы взглянуть в окна вагона. Слабоосвещённая платформа была заполнена молчащими людьми. Ряды женщин и мужчин неподвижно стояли плечом к плечу, вплотную к вагону, всего в паре десятков сантиметров от меня. Они словно старались заглянуть внутрь сквозь пыльное бликующее стекло. Их плотный строй пересекал открытые двери, загораживая проход, и уходил в обе стороны, насколько хватало глаз. Плечи и головы терялись в полумраке между широкими мраморными колоннами, подпирающими странно низкий, давящий потолок. Станция была забита битком, как случается только утром, в самые часы пик, когда очередной поезд опаздывает. Тишина, повисшая над толпой, была неестественной, невозможной для такого количества собравшихся в одном месте людей. Как ни вслушивался, я различал только собственное ставшее вдруг тяжёлым дыхание. Никто не переступал с ноги на ногу, не шептался, не кашлял. Никто не сделал и шага в совершенно пустой вагон. И тут я понял, что это вообще не люди. Что-то перестроилось: не столько в пространстве, сколько в моих глазах. Так бывает со стереокартинками: разглядев суть, ты уже не можешь её развидеть, ведь с самого начала она находилась прямо перед тобой.


Всё пространство станции занимали картонные ростовые фигуры, повторяющие очертаниями спокойно ожидающих прибытия состава пассажиров. Небрежно раскрашенные, эти куски фанеры только спьяну либо сослепу можно было принять за живых людей. Цветное пятно вместо дамской сумочки тут, едва обозначенная крупная клетка коричневого пиджака там. И у всех — едва намеченные черты лиц. Всего лишь размалёванные декорации детского кружка самодеятельности. На потолке горела дай бог треть всех ламп, добавляя плоскостям кажущегося объёма, а водки было выпито изрядно, иначе я заметил бы это сразу.


Когда двери, зашипев, захлопнулись, я едва не вскрикнул. Диктор из динамиков объявил следующую остановку, и я, как заворожённый, смотрел на проплывающие мимо ряды безликих плоских фигур, пока всё не отрезала чернота тоннеля. Но что это было — думал я, сползая по сиденьям и вытирая шапкой взмокший от испуга лоб. Случайно переключившаяся стрелка отправила поезд на секретную ветку, и я увидел метро-2? Я слышал где-то, что на технических, служебных станциях действительно низкие потолки и нет украшений вроде всякой лепнины. Может, это была одна из таких, а городские службы используют эти помещения как склады барахла и реквизита для очередного фестиваля варенья? Почему бы и нет. Страх прошёл, сменившись жгучим интересом. Я из тех ребят, кто с удовольствием исследовал бы секретные ветки метро или заброшенные коллекторы, просто случая как-то не представлялось, и я ограничивался чтением диггерских сайтов. Теперь же удача сама прыгнула в руки. Очень жаль, что от неожиданности я затупил, ведь можно было сделать потрясающие фотки, похвастаться ими на форуме и заодно расспросить старожилов. Совершенно необходимо снарядить экспедицию на таинственную Станцию. Конечно, я не собирался спрыгивать на рельсы и идти назад по туннелю в её поисках. Но раз меня занесло сюда однажды, может повезти ещё раз. Следует как минимум быть к этому готовым, решил я, затем проверил часы и записал на ладони примерное время встречи с так взволновавшей меня загадкой.


Кстати, не спрашивайте, на какой ветке я живу или где находится Станция. Менее всего мне хочется, чтобы кто-то из вас повторил мой путь.

* * *


Шло время. Поначалу я специально катался по этому перегону поздно ночью, но безрезультатно. Затем стал делать это реже. За первоначальным воодушевлением пришло разочарование, потом скука. Пришлось признать: была ли то ошибка машиниста или сбой стрелки, глупо надеяться, что случай повторится, да ещё и аккурат когда я нахожусь в поезде. Пару раз я травил эту байку в сети и одноклассникам за пивом, получая в ответ справедливые насмешки. Странная станция забылась на годы, я жил своей обычной жизнью. Готовился к ЕГЭ, ходил по репетиторам, участвовал в олимпиадах, ссорился с родителями, познакомился с девушкой и по уши влюбился в неё (и драматично расстался спустя год), поступил в институт. Сдал, с горем пополам, первую сессию. Возвращаясь домой после потрепавшего нервы экзамена, я листал прихваченную с собой книжку, но не понимал ничего из прочитанного — был мыслями далеко, строил планы на лето. Поезд притормозил, и я застыл на месте ещё до того, как прекратила шипеть пневматика дверей. Пальцы, переворачивавшие страницу, не закончили движение. Воспоминание о Станции вернулось мгновенно и полностью. Без определённой причины, но и без всяких сомнений, не успев поднять голову от страницы, я совершенно точно знал, что это случилось вновь. Я посмотрел в окно.


Станция была полна людей. Нет, не картонных подобий, как тогда, — именно людей. Возможно, на этот раз длинные лампы давали больше жёлтого света: платформа просматривалась почти насквозь, и только противоположный перрон расплывался в тенях. Однако люди стояли и там. Могло показаться, что все смотрели на подошедший состав, но это было не так: глаза их были закрыты. Льющийся с низкого потолка свет делал кожу на обращённых ко мне лицах неестественно гладкой. Или дело было не в нём? На ум пришли восковые фигуры из бродячего парка аттракционов, который я посетил однажды в детстве. Но даже у тех кукол на отливающих желтизной лицах были старательно прорисованы поры, имелась текстура кожи, морщины и родинки. У этих же кукол не было ничего, даже ресниц. Или выражения.


По мере того как я вглядывался в темноту, место всё больше утрачивало сходство с настоящей станцией метро. Над собравшейся в тесной подземной камере толпой волнами, словно сквозняки, летали шорохи, из одного конца зала в другой. Несли они с собой тихий многоголосый шёпот, или это мне только почудилось? С трудом поднявшись со скрипнувшего сиденья, я сделал два медленных шага вперёд, изнывая от неопределённого страха. Страх рождался от непонимания происходящего, от его полной неестественности. И всё же мне хотелось рассмотреть открывшуюся сцену как можно лучше.


Фигуры не были полностью неподвижны. Встав в дверях вагона, я видел, как они едва заметно переминаются, перебирают пальцами висящих вдоль тела рук. Немного покачивался портфель, который держал пожилой мужчина. Женщина за его плечом, не открывая глаз, слегка повела головой в мою сторону, будто прислушиваясь. Напряжённый, готовый бежать или драться, если потребуется, я приблизился к первому ряду людей почти вплотную. С такого расстояния я смог подтвердить возникшую у меня догадку: все они были похожи на обмылки, покрытые текстурами, на плохо прорисованных персонажей из игры с выкрученным на минимум качеством картинки. NPC с отключённой анимацией и сломанными скриптами. Рука старика представляла собой единое целое с ручкой портфеля, воротник рубашки его соседа плавно переходил в его же шею. Волосы блестели, будто пластиковые. И всё же они были... живые. Под закрытыми, подрагивающими веками сновали из стороны в сторону зрачки, как бывает у людей на быстрой стадии сна. Хотя передо мной, конечно, стояли не люди. Станция за прошедшие с нашей первой встречи два года вырастила себе урожай более правдоподобных пародий, но суть их оставалась неизменной: раскрашенные картонки.


Я огляделся по сторонам. Воздух на Станции не пах ничем, словно его пропустили через стерилизатор. В длину платформа оказалась гораздо короче, чем следовало, так что поезд скрывался под сводом туннеля всего в одном вагоне справа и слева от моего. Не считая армии безмолвных, видящих сны манекенов, я был здесь совершенно один. Откуда-то сверху, из темноты, донёсся короткий скрип и шипение репродуктора, как если бы кто-то нажал на клавишу включения микрофона, но потом передумал говорить.


И свет... Что-то странное было здесь со светом, он очень неправильно стекал с плафонов потолочных светильников, на границе зрения смещаясь по спектру из мутно-жёлтого в оттенки ультрафиолета. Совсем не так, как вёл себя свет в вагонах, да и вообще какой угодно нормальный свет. Почему-то именно эта ерунда со светом напугала меня сильнее всего, увиденного на Станции до сих пор. Я торопливо отступил вглубь вагона, который интуитивно считал безопасным местом, пытаясь держать сразу всё пространство под контролем. Старался даже не моргать. Мне показалось, что звук, который я принимал за шёпот, порхающий по толпе, усилился. В той стороне, откуда он приближался, истуканы зашевелились немного активнее: я увидел медленно закачавшиеся головы. Кивок туда, кивок сюда. Ближе. Ещё. В следующую секунду звук утонул в шипении закрывающихся дверных створок, и поезд тронулся.

Я несколько успокоился и пришёл в себя только на следующей станции, увидев там самых обыкновенных, настоящих людей: бомж спал на лавочке, к нему целеустремлённо направлялся милицейский патруль, старая бабка рылась в сумках и ругалась себе под нос. Глубоко вдохнул воздух: ни намёка на стерильность, чему изрядно способствовал бомж. Поднимаясь бегом по эскалатору (у меня, похоже, случился первый в жизни приступ клаустрофобии), я думал о толпе, оставшейся там, на тёмной станции, и о приближавшемся по ней шорохе, шёпоте. Словно кто-то пробирался ко мне, раздвигая стебли, через ночное поле.

* * *


На следующий день, прохаживаясь мимо стеллажей строительного магазина, я размышлял о человеческой природе. Я знаю немало людей (и вы наверняка тоже), кто, столкнувшись с загадкой, с чем-то настолько ненормальным и пугающим, сделал бы всё, чтобы забыть про случившееся, не входить в соприкосновение больше никогда. И это разумный подход, с эволюционной точки зрения. О да. Не спускаться без нужды в тёмную пещеру — правило номер один, способствующее выживанию вида. Но, — думал я, подбирая подходящую верёвку и карабины, — должны быть, наверное, и те, кто полезет в пещеру не задумываясь. Малый процент прирождённых исследователей, группа с высоким, надо полагать, уровнем смертности. А иначе, сосредоточившись сугубо на выживании, вид погрузится в стагнацию.


Как поступили бы вы на моём месте? Неужели просто забили бы, оставили всё на своих местах? То, что я видел там, в этом кармане (чужого?) пространства, было стопроцентной подделкой. Ненастоящей реальностью, застигнутой в процессе мимикрии. Это, чёрт возьми, полностью меняет наше представления об устройстве мира! Столкнувшись с подобным, нельзя просто развернуться и, насвистывая, уйти! Мне. Нужно. Объяснение. Что это? Что это такое? Портал в параллельное измерение, точка соприкосновения миров? Неизученное явление природы? Возможно ли, что убогое подобие новой станции метро самозародилось под воздействием объективных факторов среды и неизвестных нам законов физики? Выросло на ветке метрополитена, словно уродливый клубень, подобно тому, как, кристаллизуясь, вода неизбежно образует одинаковые стройные структуры? В конце концов, способность неорганики к самоорганизации известна и не является чем-то невероятным.


Нет, чушь. Уперевшись застывшим взглядом в магазинные полки, я прикидывал варианты. Что, если оно опасно? Разве за самой по себе попыткой притвориться не должен скрываться разум, в чём-то сходный с человеческим? Злонамеренный разум, разум-охотник, и тогда вся станция — это его ловушка. Силки, расставленные на невнимательного припозднившегося пассажира. Но оно не атаковало меня... пока. Нужно постараться установить с ним контакт. С другой стороны, так ли необходим разум, чтобы охотиться? Хищные растения, например, успешно мимикрируют под листочки, покрытые привлекательной для насекомых росой, обходясь и без злонамеренности, и без разума. Возможно, там, на Станции, вообще не с кем налаживать контакт. А меня, стоит только ступить на плиты её пола, попросту сожрут.


Не будем сбрасывать со счетов и версию моего прогрессирующего психоза, сопровождаемого галлюцинациями. Или, наконец, это всё ещё может оказаться классическим "вторжением извне", угрожающим всему человечеству. Столько вопросов, столько гипотез. Мне нужны были доказательства, чтобы привлечь к исследованию феномена (и если будет необходимо, к разработке мер защиты) других людей, поумнее меня. Среди профессорского состава моего института найдётся пара подходящих кандидатур: людей с умом достаточно острым и взглядами достаточно широкими, чтобы хотя бы выслушать меня. Но я должен буду привести очень, очень убедительные аргументы.


Так что лето я решил посвятить исследованию того, что упорно пыталось выдать себя за станцию метро. Сделал поездки регулярными, часами катался по короткому, в один перегон, кругу, чтобы выяснить оптимальные для появления Станции время и условия. Просеял гигабайты вздора в интернете в поиске похожих случаев, проверяя их на достоверность. Завёл лабораторный журнал, где подробно записывал всё, что представляло, на мой взгляд, малейшую научную ценность. И всегда, спускаясь в метро, держал оборудование наготове. Был во всеоружии. Думал, будто понимаю, что играю с огнём, что осознаю риск. Наивный придурок.

* * *


Превратив попытки обнаружить паранормальную область в рутину, со временем я стал более рассеянным. Сложно поддерживать фокус постоянно, месяцами катаясь по одному и тому же месту безо всякого результата. В итоге этим утром я попросту заснул в вагоне. Не удивительно, ведь каждый день я ехал к метро к самому его открытию, чтобы захватить безлюдные, утренние и вечерние часы. В прошлые разы я оставался один во всех трёх смежных вагонах, что помещались на Станции, вот и решил, что это необходимое условие. Угадал. А вторым условием оказалась потеря внимания. Пока я был сосредоточен на цели, Станции сложнее было меня... "подключить".


Не подумайте, это не просто догадки. Станция сама мне всё объяснила.


Проснувшись в гулкой тишине, я выругался про себя последними словами. Вокруг была Станция. Знакомые фигуры, только на сей раз почти неотличимые от людей, рядами (как посевы) уходили в темноту. Их было здесь несколько сотен, может, тысяча. Я содрогнулся при мысли о том, что некоторое время все эти твари наблюдали, как я спокойно сплю всего в метре от них. Справившись с собой, я сбросил на пол большой рюкзак и начал действовать.


Вытащив четыре раздвижных штыря (старомодная противоугонка, которую вешают на руль автомобиля), двумя из них я заблокировал двери в открытом положении, пробежал в другой конец вагона и повторил операцию там. Сверху и снизу, сверху и снизу, враспор. Это не заняло много времени, ведь я тренировался. Поезд не тронется с открытыми дверями: не позволит автоматика. Установил трёхногий штатив и включил одолженную у друга камеру. Прикрепил к вертикальной стойке небольшую бобину-трещётку с приличным запасом нейлонового шнура, второй конец которого прицепил на пристёгнутый к поясу карабин. Кажется, чем-то подобным пользуются ныряльщики. От резкого рывка катушка заблокируется, не даст утащить меня... куда-либо. Натянув толстые резиновые перчатки до локтей, я сунул в карман электрошокер, единственное своё оружие, и встал напротив молчаливой толпы, глубоко и медленно дыша. Стараясь если и не побороть овладевающий мной ужас, то хотя бы остановить сотрясающую тело дрожь, больше походившую на судороги. "Что я делаю, господи, что я делаю?!". Клянусь, никогда в жизни я так не боялся. Я вытянул руку вперёд и сделал шаг.


Прежде чем я смог кого-то коснуться, толпа распалась и отступила вглубь, разойдясь в стороны с синхронностью механизма, образуя коридор к центру Станции. Мне показалось, что слаженное это действие не отличалось по своему принципу от движения ног многоножки. Фарфоровые лица остались повёрнуты ко мне, многократно, до безумия усиливая эффект зловещей долины. Ряды от пятого и дальше тонули в полумраке, но, готов поклясться, некоторые из них широко улыбались. Их глаза плясали в неистовых саккадах под опущенными веками.

Это явно было приглашением. Следующая секунда покажет, к чему именно: первому контакту или ужину. Пересилив себя, я, словно во сне, сделал шаг на платформу.


Ничего не произошло. Медленно разматывая верёвку, я брёл сквозь строй, сопровождаемый подразумевавшимися взглядами, которые ощущал всей кожей. Представьте себе, что за вами внимательно наблюдают статуи острова Пасхи. Тишина была почти полной. Тут и там раздавались перешёптывания, несколько раз донёсся приглушённый смех. Эхо моих шагов отражалось от сводов, проход неслышно зарастал телами за моей спиной. Оказавшись в самом центре, в узком круге, который освободили для меня слепые подвижные манекены, я оглянулся и едва не запаниковал, увидев, как сильно удалился от спасительного вагона: такого привычного, выделявшегося здесь своей банальностью. В окнах которого горел нормальный свет, не в пример здешнему. Напряжение нарастало, почти ощущаемое физически. Я беспомощно огляделся вокруг, не представляя, что делать дальше. И в этот момент бесчисленные глаза вокруг распахнулись. Скачущие зрачки замерли, сфокусировались на мне, а рты широко (слишком широко!) раскрылись. Сотни разинутых глоток издали оглушительный шум радиопомех, им вторил раздавшийся сверху стон и скрип станционных репродукторов. Многоголосый хор, родившийся из этого хаоса, постепенно сложился в слова.


— Тридцать шесть. Реактивация когнитивной подсистемы органического интерпретатора. Двадцать два. Подавление паразитных мотиваций подсистемы. Шестнадцать. Помехи в пределах допустимых значений. Десять. Инициирована подстройка к субъекту. Восемь. Калибровка сигнала. Пять. Устранение наводок. Три. Соединение установлено. Один. Ты слышишь? Ты слышишь?

— Заткнитесь! Тише, бога ради!! — зажимая руками уши и крича в ответ, я потерял равновесие и свалился в центре освещённого пульсирующим светом круга.


Громкость синхронного вопля снизилась прежде, чем я окончательно утратил слух, из полумеханического визга превратившись в церковную литанию. Теперь чёрные овалы ртов, не утруждая себя артикуляцией, издавали нараспев членораздельное бормотание, но смысл их слов всё ещё ускользал от меня. Ближайшее кольцо кошмарных существ, не сводя с меня глаз, принялось немного раскачиваться из стороны в сторону, их движение подхватили стоявшие сзади, и скоро я ощутил себя центром гипнотического танца.


— Интерпретатор готов к работе с субъектом. Обмен данными возможен, — пели они, покачиваясь. — Протокол: речь. Коммуникация путём вокализаций. Пропускная ширина канала ограничена возможностями реципиента к восприятию. Не волновая структура, углеродная основа, размерность три. Анализ завершён. Синхронизация вокабуляра завершена. Старт.


На последнем слове движение вокруг мгновенно прекратилось, на меня обрушилась тишина, нарушаемая только звоном в ушах. Так прошло несколько минут, а может и часов. Я едва смел дышать. Понял, что ноги затекли, и медленно поднялся, глубоко раскаиваясь в собственной безрассудной отваге, загнавшей меня сюда.


— Констатация отсутствия враждебных намерений, — серьёзным голосом произнесла маленькая девочка прямо за моей спиной. Я крутанулся на месте.

— Запрос на обмен информацией. — пробасил толстяк в рабочем комбинезоне уже из другого сектора круга. — Обозначь свой идентификатор, субъект.

* * *


Да, поздравьте меня. Ура. Думаю, я стал первым человеком, вошедшим в контакт с разумной нечеловеческой сущностью. Такое ведь происходит не каждый день, а? И как у всякого исключительного события, у Первого Контакта нашлись свои... издержки.


Мы оказались такими разными. Невозможно разными. Он назвал мне своё имя ("идентификатор"), перебрав, похоже, весь мой небогатый словарный запас, которым был ограничен, в поисках подходящего термина. Его зовут Ио. Назови я его просто богом, не сильно погрешил бы против истины. Кстати, может я и заблуждаюсь в том, что стал первым, с кем заговорили существа его порядка. Просто раньше мы называли таких контактёров шаманами.


Не знаю даже, сколько времени мы проговорили, спотыкаясь буквально о каждый первый смысл в попытке передать его на тот конец провода, соединившего наши реальности. То, что наш разговор вообще стал возможен — настоящее чудо. Но время на Станции умеет выкидывать коленца. Поднявшись, наконец, на поверхность, вернувшись в наш мир, я почти не удивился, застав раннее утро всё того же злополучного дня.


Ио оказался кем-то вроде учёного в том непостижимом пространстве, где существует сам. Он обнаружил наше присутствие и счёл его любопытным (да, таким как он, оказывается, не чуждо любопытство). Опознал в нас до некоторой степени разумную, пусть, на его вкус, весьма своеобразную, форму жизни. Предпринял попытку установить контакт с наиболее восприимчивым её представителем, нашедшемся на предметном стёклышке его метафорического микроскопа. По чистой случайности подходящей особью оказался я. Увы, для нашего общения нашлись препятствия даже не технического, а принципиально-космологического свойства, несмотря на то, что сама концепция сознающего разума, если верить ему, носит универсальный характер.


Ио постарался описать сложность вставшей перед ним задачи методом аналогий. Собственно, большая часть нашего "общения" происходила путём подыскивания знакомых мне аналогий из доступной библиотеки образов. Так вот, вообразите, что вам вдруг захотелось поболтать с живущей в одномерном пространстве плесенью. Или с видом вирусов: кучкой способных к саморепликации молекул нуклеиновых кислот, которую и живой-то можно назвать только с очень большой натяжкой. Возникла проблема. Но Ио удалось её решить. Едва ли к этому существу применимы наши категории восприятия, но, клянусь, в какой-то момент мне показалось, что в тоне перебивающих друг друга голосов я слышу нотки самодовольства.


Всё, что я вижу вокруг, сообщил он, является научным оборудованием. Ио был неспособен напрямую "заглянуть" в наш плоский мир, как не могут наши учёные проникнуть на уровень кварков, и не имеет понятия, как именно выглядит Станция для меня. Но этого и не требуется. Проанализировав повторяющиеся структуры окружавшей меня обстановки, он вычислил наиболее частый паттерн и искусственно воссоздал по этим лекалам участок псевдопространства, который был неотличим (на его взгляд) от привычного для меня окружения. Воспроизводил его "с высокой точностью в рамках допустимой погрешности". Ведь субъект контакта должен чувствовать себя в безопасности, ха-ха.


Короче говоря, он разработал Станцию: интерфейс ввода-вывода, обеспечивающий трансляцию информации из одной реальности в другую, оптимизирующий поток данных для восприятия каждым из собеседников. И под конец поместил в него объект изучения — меня. Я сумел по достоинству оценить величие проделанный им работы. В конце концов, пользуясь его собственным сравнением, ему удалось понять, что думает и чего хочет подключенное к интерфейсу простейшее.


Но успех ждал его не сразу. Первая версия Станции оказалась недостаточно точной имитацией среды и спугнула "простейшее". Сделав выводы, он потратил дополнительные ресурсы на калибровку системы и повторил эксперимент. В этот раз субъект, как вы помните, проявил осторожную заинтересованность и почти отважился выйти на лабораторный стол. Но чего-то всё ещё не хватало. Ио перебирал и отбрасывал варианты, пока не набрёл на гениальное в своей простоте решение: ведь другие сходные со мной создания, роившиеся неподалёку, от природы наделены подходящим органическим интерфейсом для естественной коммуникации между особями! Так что он построил граф моих взаимодействий, выбрал другого субъекта, связь с которым (а следовательно, и уровень взаимопонимания) была максимальна, и включил его в состав своей системы в качестве компонента-интерпретатора. Эврика! Всё оказалось так просто. В нашем языке для этой технологии даже есть подходящий термин: "китайская комната". Пришлось повозиться, убрать излишнюю органику, сказал он, но в итоге цель была достигнута.


Думаю, уже в этот миг я всё понял. Дрогнувшим голосом я попросил Ио показать мне этот компонент системы, если это возможно. Тот лишь обрадовался моему интересу к его открытию: толпа образовала коридор, ведущий к ряду стоящих в углу помещения предметов, похожих на покрытые серой краской железные шкафы. Такие можно увидеть и в настоящем метро. Здесь они тоже, как выяснилось, скрывали в себе необходимое для работы Станции оборудование. На ватных ногах я прошёл к самому большому, в рост человека шкафу и потянул за дверцы. Оттуда излился, словно жидкость, уже знакомый мне мертвенный свет. Внутри, распростёртая на мерцающих тонких спицах, отчасти погружённая в гель, помещалась центральная нервная система человека, лишённая, как он и сказал, всей ненужной плоти. Как препарат в анатомическом музее, только это была не просто модель. Насквозь пронизанный сияющими нитями головной мозг переходил в ствол мозга спинного, опутанный чем-то, очень похожим на мицелий гриба-паразита. Ответвления периферических нервов оканчивались подобием коннекторов, утопленных в гнёздах того, что я назвал бы приборами или сенсорами, имей они менее тошнотворный вид.


Тщательно подбирая слова, я запросил прямой доступ к когнитивной подсистеме блока-интерпретатора, сказав, что это позволит повысить чистоту канала связи. Ио был заинтригован. Это оказалось так просто. Видимо, ему была неведома в том числе и концепция прямой лжи. Мицелий замерцал, сплетаясь паутиной исчезающе тонких волокон в новую, видимо, лучше отвечающую поставленной задаче конфигурацию. Некоторое время не происходило ничего. Затем из репродукторов, невидимых в темноте под потолком, раздался звук. Всхлип, переходящий в глухие, искажённые динамиками рыдания. И, наконец...


— Антон? — горестный, задыхающийся плач. — Антон, это ты? Где ты? Я ничего не вижу. Мне так страшно! Так больно! Господи, так больно. Оно заставляет меня переводить, снова и снова, без конца. — срывающийся голос Алины, моей бывшей девушки, отражался от каменных колонн, разносился над головами бесстрастной толпы. — Я не могу так больше! Пожалуйста, милый, убей меня! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! У-у-у-у-у-б-е-е-е...


Голос, что я некогда так любил, был поглощён каскадами ревербераций и закончился визгом петли обратной связи. Не в силах больше этого выносить, я опустил руку в карман и сжал рифлёный корпус электрошокера. Может быть, я смогу прекратить это, остановить её страдания!


Упала тишина.


Я не смог. Испугался того, что может сотворить со мной рассерженное, безумное, всемогущее божество. Когда звук неожиданно отключился, я отшатнулся от ящика, содержащего то немногое, что ещё осталось от моей Алины, и медленно опустился на колени. Шокер со стуком выпал из ослабевших пальцев на гранитные плиты пола. Прости меня, пожалуйста, прости! Но я не могу. Я не готов разделить твою судьбу, если Ио решит, что повреждённому компоненту требуется замена.


Затем я сбежал. Неся какой-то вздор, расталкивая недоумевающих кукол, я вбежал в вагон и несколькими ударами вышиб распорки из дверей. Те, словно того и ждали, сразу же сомкнулись, отрезая хор голосов, задающих какие-то вопросы. Я не слушал. Рыдал, прижавшись лбом к прохладному стеклу двери. Поезд увозил меня в реальный мир.


Продолжение в комментариях

Показать полностью
245

Васильевна

Когда у меня спрашивают, что случилось с моей правой рукой, я каждый раз отвечаю одно и то же: в детстве меня покусала собака, злая и кровожадная. После многих лет повторения этой «липы» я и сам хотел бы верить, что так оно и было, но никакая собака меня не кусала.


Моя рука, от запястья и почти до плеча, покрыта хаотичным узором из отвратительных шрамов и рубцов, поэтому я не ношу обычные футболки, даже в жару предпочитаю длинные рукава. Пострадали сухожилия, связки и суставы, но руку каким-то чудом врачи спасли. Двигательная функция так и не восстановилась: рука почти не сгибается в локте, а пальцы не сжимаются в кулак. Со временем я привык использовать левую руку при выполнении повседневных задач, с которыми правая не могла справиться, но к чему я так и не смог привыкнуть, так это к тому, что рука болит и ноет в сырую и холодную погоду, перед снегом или дождём. А ещё боль приносит с собой воспоминания о том, что произошло на самом деле.


Васильевна выглядела лет на сто, и её боялись все – как дети, так и взрослые. Никто точно не знал, когда она поселилась в нашем городе, откуда приехала и чем занималась в молодости. Но откуда-то приехать она должна была, потому что город образовался вокруг крупного месторождения медной руды намного позже её появления на свет.


Обычно старушки в столь преклонном воздухе маленькие, хрупкие и невесомые, уже готовые проститься с долгой жизнью, но Васильевна была другой. Под два метра ростом, с костлявыми, но широкими плечами, массивной грудной клеткой и длинными руками. Носила она всегда одно и то же, чередуя засаленный домашний халат с синей юбкой и кофтой на пуговицах, а седые волосы, похожие на жёсткую проволоку, прятала под белой косынкой.


Халат и юбка хоть и доходили старухе почти до пят, но иногда её икры оголялись, и от вида серой, морщинистой кожи, оплетённой набухшими синими и фиолетовыми венами, мне становилось дурно. Такими же были её руки, но, несмотря на дряблость и атрофировавшиеся мышечные ткани, в них ощущалась скрытая сила. Лицо Васильевны, исчерченное множественными морщинами, походило скорее на топографическую карту местности или на причудливый ледяной рисунок на замёрзшем стекле. Из-под складчатых, опухших век, с ненавистью и презрением ко всему живому смотрели её выцветшие глаза. Под мясистым носом с багровыми прожилками, шевелились, постоянно что-то нашёптывая, синюшные губы.


Но самое жуткое в образе старухи – железные блестящие зубы, из-за искривлённой формы похожие не на простые металлические протезы, а на «родные», естественным образом выросшие резцы, клыки и моляры. В моём присутствии она любила прищёлкивать зубами и с отвратительной ухмылкой наслаждаться моим ужасом.


Кем она мне приходилась? Никем. На выходные родители частенько отправляли меня в гости к бабушке – она жила на другом конце города в двухэтажном деревянном бараке из тех, что наскоро строились для жителей рабочего посёлка, чтобы обеспечить кровом прибывающих со всего Союза людей. Рассчитанные на несколько лет и построенные руками «зэков», многие из них до сих пор являются жилыми; в таких домах два подъезда по три квартиры на этаж, плюс два нулевых этажа по четыре или пять квартир – самые настоящие трущобы. Бабушка жила на первом этаже, соседствуя с инвалидом, почти не выходившим на улицу, и алкоголиком, выходившим в магазин и обратно. Наверху квартировала одна из многочисленных местных сумасшедших (говорили, что она сошла с ума после смерти единственного сына), а также средних лет женщина, зарабатывавшая на том, что гнала и по-дешёвке продавала самогон. В квартире номер шесть, прямо над жильём бабушки, обитала Васильевна.


Но картина, на которой прилежный внук с удовольствием навещает любимую бабушку на выходных, не соответствует реальности – родители просто-напросто сбывали меня с рук на два дня или даже на целые школьные каникулы, не обращая внимание на мои протесты. Бабушку я не любил, и она отвечала взаимностью, но на глазах у родителей непременно делала вид, что души во мне не чает. Домой я возвращался в одежде, насквозь провонявшей дымом папирос «Прима», которые она безостановочно курила прямо в квартире.


Бабушка дружила с Васильевной, они проводили вместе много времени, но мне всегда казалось, что это не обычная человеческая дружба, основанная на симпатии, общности взглядов на жизнь и так далее, а нечто другое, будто Васильевна имела над моей бабушкой существенную, гипнотическую власть. Когда та говорила, она всегда соглашалась и поддакивала, и вообще, всячески прислуживала и заискивала.


Любили они и выпить вместе, точнее, напиться соседкиной самогонки, и чаще всего делали это в квартире Васильевны. Если моя бабка после такого застолья едва могла добраться до квартиры, опираясь на стены, чтобы не упасть, то подруга её совершенно спокойно спускалась по лестнице и садилась на лавочку, не выказывая ни малейших признаков опьянения. Или, оставив мою бабушку за столом, бодрым шагом уходила и поднималась к себе.


Васильевна словно чувствовала моё приближение к дому и каждый раз поджидала меня на крыльце, встречая фразами вроде таких:


– Явился! Как мать-отец, не подохли ещё? Ну погоди, первым подохнешь…


Или:


– Милок, давеча бабке-то твоей, Игнатьевне, голову отрезала. Зайди, погляди…


Ещё я считал, что проклятая старуха никогда не спала, потому что днём она, по обыкновению, сидела у подъезда, а ночью туда-сюда расхаживала по квартире так, что половицы под ней отчаянно скрипели, а люстра на белёном потолке качалась точно маятник. Васильевна знала, где я сплю, и не раз и не два я слышал, как она ложилась на пол прямо надо мной и клацала железными зубами.


И всё-таки она умерла первой, среди бела дня околев на лавочке. Я обрадовался, как никогда в жизни: небо, затянутое чёрными тучами, вмиг прояснилось, и вышло солнце, а каменная глыба сошла с души и обернулась в пыль.


Самое интересное началось после её смерти. Выяснилось, что по бумагам в квартире номер шесть проживал совершенно другой человек, давным-давно пропавший без вести. Жил он «бобылём», родственников и друзей не имел, и после исчезновения про него благополучно забыли все ответственные лица. Кто такая Васильевна, когда именно и откуда взялась, никто точно сказать не мог. Никаких сведений о ней в органах государственной власти не обнаружилось, пенсию она не получала, документов в квартире не оказалось. Да что уж тут, даже имени-фамилии её никто не знал – Васильевна да Васильевна.


Бабушке явно было известно больше, чем остальным, но она предпочитала молчать. Но вот что она сделала: сняла со сберкнижки свои скудные сбережения, выгребла наличность из-под матраса и пришла с этим в морг – просить, чтобы её подругу кремировали, а прах выдали ей на руки, и она, якобы повинуясь последней воле усопшей, развеяла бы прах над рекой. То ли денег она предложила мало, то ли работники оказались принципиальными, но ей отказали. Мол, закон запрещает сжигать неопознанные тела, а она покойнице никем не приходится, поэтому не положено.


Родители посчитали, что кремация – это ещё и не по-христиански, и предложили не ждать, когда государство раскошелится и похоронит Васильевну, а сделать это самостоятельно. Тут-то и пригодились бабушкины деньги. Отец за копейки купил место на старом кладбище, где уже почти никого и не хоронили, собственноручно сколотил гроб и деревянный крест, втихомолку взял на работе УАЗ «буханку» для перевозки трупа.


Конечно же им понадобилось тащить на похороны и меня: мама почему-то решила, что старая карга ко мне относилась хорошо, как к «родному внуку». И вообще, было сказано мне, ты уже не маленький, привыкай к взрослой жизни, а во взрослой жизни люди умирают.


Когда за мной заехали в школу, открытый гроб с телом старухи уже находился в машине. Отец сидел за рулём, мать справа, а бабушка в кузове, рядом с гробом и прислонённым к сидению деревянным крестом, на котором отец паяльником выжег следующее: раба божия, Васильевна, вопросительный знак вместо даты рождения и дата смерти. Отец и сам боялся старуху, и, видимо, в отместку решил проводить её в последний путь с издевательским юморком.


Тело одели в ужасающий чёрный балахон, и в нём она выглядела ещё страшнее, чем в своей привычной надежде. Сморщенное лицо Васильевны имело вид безмятежный и спокойный, а губы почему-то без конца расползались, обнажая кривые железные зубы, которые ещё и клацали, стукаясь друг об друга. Бабушка то и дело прикрывала их и плотнее смыкала челюсть, да без толку.


Я сидел ни жив ни мёртв от страха, готовый к тому, что тело, подпрыгивающее на очередной кочке, выскочит из гроба и вцепится в моё горло холодными пальцами покойницы. В какой-то миг мне почудилось, что один глаз её открылся и посмотрел на меня бесцветным зрачком.


На кладбище нас встретили два пьяных мужичка, вытащили гроб из кузова и понесли к подготовленной могиле; отец закинул крест на плечо, и мы пошли вслед за ними. Вопреки моим опасениям, всё прошло довольно быстро: мы кинули по горсти земли на гроб, отец сказал несколько ничего не значащих фраз о покойнице, и работники взялись за лопаты. Скоро проклятая бабка оказалась засыпана землёй, и над ней вознёсся самодельный отцовский крест.


Дома мама и бабушка накрыли стол на четверых, и о том, что это не просто торжественный обед, а именно поминки, указывало лишь наличие кутьи, блинов и киселя. Меня это совершенно не интересовало, и я просто ел в своё удовольствие, как и отец, который воспользовался обоснованным поводом хорошенько выпить.


Спустя три дня, глубоким вечером, в нашей квартире зазвонил телефон, мать сняла трубку и позвала отца, он немного поговорил, пообещав кому-то на том конце провода приехать завтра. На следующий день я подслушал разговор родителей, из которого следовало, что свежую могилу Васильевны учуял медведь и вышел из леса, чтобы разрыть её и сожрать труп. Вообще-то такое случалось нередко, и никого в наших краях это не удивляло. Но отец, понизив голос почти до шёпота, сказал, что никаких следов тела Васильевны нет, – ни частиц плоти или платья, – зато у могилы нашли разорванную в клочья тушу медведя, да переломанный в несколько раз крест. Мать предположила, что медведь мог прийти не один, и убить другого, чтобы не делиться добычей, но всё же согласилась, что это довольно необычно.


Как же я хотел верить, что труп старухи действительно уволок медведь! Вот только всем известно, что медведи, в отличие, например, от волков, склонных сбиваться в стаи, животные одиночные. Поэтому очень сложно представить, что два медведя или, тем более, несколько, разрыли могилу, а потом ещё и не смогли поделить её содержимое.


В ожидании и страхе прошла неделя, затем ещё одна, и я стал понемногу успокаиваться. Однажды вечером родители отправились праздновать день рождения кого-то из друзей, наказав не смотреть допоздна телевизор, а лечь спать как положено. Проверить бы они не смогли всё равно, так что я не собирался упускать такую возможность.


Часов в десять кто-то постучал в дверь, явно не родители, потому что они бы просто открыли ключом, да и не должны были вернуться так рано. Я на цыпочках подошёл к двери, заглянул в глазок, но лестничная площадка была пуста. Пожав плечами, я вернулся к просмотру кровавого боевика, смотреть который мама ни за что бы не позволила, будь она рядом.


Несколько минут спустя стук повторился, на этот раз продолжительнее и настойчивее. Я снова отключил звук телевизора и тихонько направился к двери, но в глазок опять никого не увидел.


«Да что же такое», – подумал я.


Немного поколебавшись, я накинул нашу довольно крепкую металлическую цыпочку на крючок и открыл дверь. Я поднёс голову к дверному проёму, чтобы убедиться, что никого тут нет, но в то же мгновение передо мной возникла рожа Васильевны, нисколько не изменившаяся после смерти. Блеснули в хищном оскале железные зубы, и я инстинктивно поднял перед собой правую руку, защищаясь. Тут же старуха схватила меня за эту руку, потянула к себе и вгрызлась в неё острыми резцами. Кровь брызгала в разные стороны, точно из маленького фонтанчика, а старая карга продолжала грызть, будто бы обгладывая куриную кость.


Не знаю, сколько это продолжалось, но, видимо, недолго, потому что на мои истошные вопли сбежались соседи и застали меня с раскромсанной рукой в полном одиночестве. С трудом сняв цепочку, я впустил их в квартиру и потерял сознание. Операция продолжалась несколько часов и, как я писал ранее, руку по удачному стечению обстоятельств врачи сумели спасти. Но в прежнее состояние она, конечно, никогда не вернётся.


До и после наркоза я кричал, что на меня напала выбравшаяся из могилы старуха, а, когда пришёл в себя, решил сказать всем, что это была собака. В эту версию все охотно поверили, однако, естественно, никакой собаки не нашли.


Через полтора месяца меня выписали из больницы на амбулаторное лечение. Дома выяснилось, что бабушка без вести пропала спустя два дня после нападения – просто мама не хотела меня расстраивать и беспокоить. Но я и не думал расстраиваться.


Вот так я и получил свои жуткие шрамы и рубцы, вот почему я стараюсь лишний раз никому не показывать свою руку, потому что выдумка с кровожадной собакой заставляет невольно вспомнить случившееся – следы и без того навсегда со мной. Васильевну с тех пор я вижу лишь в ночных кошмарах и воспоминаниях, а ноющая боль в руке делает их настолько реальными и осязаемыми, что порой я слышу, как где-то рядом клацают её железные зубы…

Показать полностью
82

Земляничная поляна

Влад крутил педали своей бордовой, немного облезлой «Камы» и оглядывался проверить, не отстаёт ли Катя, но она уверенно держалась за ним. Золотистые волосы её развевались и искрились в солнечных лучах, а на загорелой, слегка веснушчатой коже, поблёскивали капельки пота, точно утренняя роса на траве.


– На Тихвинскую земляника-ягода поспевает! – весело крикнул парень, сбавив ход.


– Да-да, знаю, красных девок в лес зовёт… – отозвалась девушка.


Скоро на фоне лазурно-голубого неба показались мачты электроподстанции, а, значит, они близко. Распределительные устройства и силовые трансформаторы гудели, вибрировали и устрашали мощью скрытого в них электрического тока.


– У меня от таких штуковин голова начинает болеть, – пожаловалась девушка, – Давай скорее их проедем. И вообще, долго ещё?


– Совсем нет. Догоняй! – ответил Влад и налёг на педали.


Они промчались мимо жужжащих электроустановок, и дальше дорожка пошла на спуск. Скатившись по ней, ребята слезли с велосипедов и стали осторожно пробираться по длинному извилистому оврагу, заросшему крапивой и лопухом.


– Козьи тропки… – ворчала Катя, но продолжала идти и тащить велосипед.


Влад смотрел на синеглазую девушку, и на мгновение задумался, что он мог бы всё бросить и уехать с ней подальше, создать семью. Или хотя бы выбрать вместо неё кого-нибудь другого. Но нет, он нахмурился и мотнул головой, словно хотел вытряхнуть из неё эти непрошенные, глупые мысли.


– Ну вот мы и пришли, – провозгласил парень, когда они поднялись на вершину.


За оврагом огромным пёстрым ковром расстилалась поляна, окружённая тёмной полосой густого леса. Из чащи выходила едва различимая дорога с глубокой колеёй, давно не используемая и покрытая сочной ярко-зелёной травкой, – она вела к нескольким заброшенным, полуразрушенным гаражам.


– Красиво. И тихо, – восторженно проговорила девушка.


Тишина, установившаяся над поляной, прерывалась лишь тревожным шелестом листвы, которую трепал лёгкий ветерок, да облаками, что с шуршанием и треском ползли по голубому небу, словно дрейфующие льдины.


– Это место много для меня значит, поэтому я хотел, чтобы ты здесь побывала, – сказал Влад, спускаясь.


– Это связано с твоим отцом?


– Да, именно здесь он пропал, когда я был маленьким. Двадцать шестого июня, как раз в праздник по старому календарю.


– То есть сегодня годовщина?


– Точно.


– Соболезную. Ты не рассказывал, как это произошло.


Они остановились перед останками гаражей, и парень прислонил к кирпичной стене велосипед, Катя последовала его примеру. Из земли, усыпанной битым камнем, стеклом и мелким мусором, пробивались молодые осинки и тянулись к трухлявым перекрытиям гаражной крыши.


– Природа берёт своё, – сказала девушка, осматривая запустение, – И дорога заросла.


– Берёт, ещё как.


Влад прошёл к следующему строению, от которого остались четыре стены да распахнутые ржавые ворота, осевшие в землю. Он приложил ладонь к горячему металлу и закрыл глаза.


– Папе нравилось здесь ковыряться в машине, что-то мастерить. Иногда он брал меня с собой. После его исчезновения мать хотела продать гараж, но покупателей не нашлось. Инструменты, всё ценное и не очень, растащили родственники и знакомые.


Катя внимательно его слушала и в то же время разглядывала валявшуюся под ногами выцветшую бейсболку. Бледно-синяя, с пластиковыми застёжками на затылке и прямым козырьком, она, кажется, пролежала здесь не меньше года. На ней был изображён мультяшный персонаж и несколько иероглифов.


– Где-то я её видела.


Влад покосился на кепку и пожал плечами.


– Так что случилось с твоим отцом? – спросила девушка и уселась на мягкую, тёплую траву.


– Сейчас уже мало что напоминает о гараже в том виде, в каком я его запомнил, – продолжил он, усаживаясь рядом, – Всё рассохлось, сгнило, испарилось. Я любил папу и очень ценил время, которое мы проводили вместе. Гараж для меня был особым местом, почти волшебным. Ни на что не похожий запах… Такая смесь, знаешь, из машинных масел, бензина, овощей и из погреба. Сложно передать словами…


На глазах его заблестели слёзы, и Катя, заметив это, прижалась к нему и нежно провела рукой по его волосам.


– Мне казалось порой, что это не гараж, а самый настоящий музей. У отца была огромная коллекция пустых бутылок разных размеров, цветов. Многие с этикетками, каких я не видел ни до, ни после. Множество интересных инструментов и приспособлений, старых журналов, газет, игрушек. Чего только не было.


Но не только из-за гаража мне нравилось здесь бывать. На поляне росла, и сейчас растёт, божественно вкусная земляника. Каждый раз папа незаметно отлучался и возвращался с маленькой баночкой, полной ягоды. Душистая, ароматная, сладкая с кислинкой; я ел её и чувствовал себя самым счастливым в мире ребёнком. Это стало нашей маленькой традицией, что я сам не ходил на поляну за ягодой, а ждал, пока папа её принесёт.


И вот однажды, двадцать шестого июня, я играл около гаража и видел, как он собирал ягоду на поляне. Я на что-то отвлёкся, отвернулся, а когда вновь посмотрел на поляну, папы на ней уже не было.


Все думали, что он ушёл в лес и заблудился, поэтому сразу после того, как я добрался до города, организовали поисковый отряд – добровольцы, спасатели, служебные собаки, вертолёты. Всё как полагается. Но ничего не нашли, ни следа. «Как сквозь землю провалился» – говорили они.


– Ужасно, – посочувствовала Катя, – Ты, наверное, тяжело это переживал?


– Да, непросто поначалу было. Теперь-то и год сложно пережить.


– То есть?


– Я каждый год здесь бываю двадцать шестого числа. Посидишь, повспоминаешь – и как будто отца повидал.


За разговором ребята не заметили, как внезапно изменилась погода: поднялся сильный ветер, и лес зашумел, затрепетал; голубое с белыми льдинами облаков небо затянули тёмно-серые тучи, похожие на стаю лохматых псов.


– Скоро дождь начнётся. Может, поедем? – предложила Катя.


– Нет, давай ещё немного побудем. Если что, укроемся под крышей.


Девушка с сомнением посмотрела на прохудившуюся крышу, но всё же согласилась остаться. Влад взял её за руку и повёл на поляну, где, среди ромашек, васильков и клевера, росли кустики земляники с маленькими алыми ягодками.


– Ух ты! Как много земляники! Никогда столько не видела, – восхищалась Катя, поглаживая зубчатые листья и тонкие стебельки растения, – А какая вкусная!


– Да, очень вкусная.


– Попробуй, – предложила Катя и протянула ему сорванную красную ягоду с белым бочком.


– Нет, ешь сама.


Девушка попыталась положить землянику в рот Владу, но он отшатнулся, прикрикнув:


– Сказал же, не надо!


– Ну как хочешь, – надулась она.


Они забрели в самое сердце поляны и остановились, наблюдая, как ветер всё сильнее трепал деревья, словно выталкивая их крепкие, мощные стволы из леса. Тучи сгустились, и на землю легла их стальная тень.


– Пошли! Тут страшно! Будет ураган! – прокричала Катя и, взяв Влада за руку, потянула за собой.


– Нет! – рявкнул он и схватил её за плечи.


– Почему? Отпусти меня!


Катя вопила и пыталась освободиться, но вдруг утихла и, дрожащим голосом, прошептала ему на ухо:


– Мы тут не одни. К нам кто-то приближается, и он взялся из ниоткуда. Не знаю, что на тебя нашло, но умоляю, бежим отсюда!


Влад ухмыльнулся, но не ослабил хватку, и зажал ей рот ладонью.


– Всё правильно, так и должно быть. После того, как папа исчез, мне было очень одиноко. Мать не могла его заменить. И, спустя несколько лет, в годовщину, я пришёл сюда, но не один, а со своей кошкой. На удачу, знаешь ли, а вдруг! И это сработало! Кошка в обмен на возможность увидеть папу, поесть любимую ягоду из его рук! Пустяк!


– Отпусти меня, псих! – заорала девушка после того, как он убрал ладонь.


– Я тебя не держу, – ответил он и развёл руки в стороны.


Она хотела бежать, но, вместо того, чтобы спасаться, стояла как вкопанная. Катя с ужасом посмотрела себе под ноги и увидела, что кусты земляники, полевые цветы и трава обвили её как дикий плющ.


Деревья, взявшие поляну в плотное кольцо, стояли неподвижно и спокойно – казалось, что ветер переключил своё внимание на златовласую пленницу и носился теперь лишь вокруг неё. Он разрывал на ней одежду, плевал в лицо сырым, колким воздухом, драл за волосы, будто хотел оставить шикарные локоны в качестве трофея.


Земля под ней размякла, просела, и несчастную стало затягивать в топь. Катя отстранённо смотрела как Влад обнимал нескладного, неправдоподобного человека. Кривые ноги разной длины, перекошенные плечи одно ниже другого, свисающая мешком, кое-как надетая одежда, изогнутые под неестественными для человека углами руки. Лицо, как будто наскоро слепленное из пластилина, имело человеческое подобие, но не более – девушка видела, чувствовала, знала, что это живая, но всё же копия.


– Дурак, как ты не видишь, что это не твой отец! – закричала она, но тут же замолкла – в рот ей набились корни растений и земля.


Человек мотнул головой в её сторону, и Катя увидела, как из его глазницы вывалилось глазное яблоко и повисло на скуле. В его кривых руках появилась маленькая баночка земляники, которую он протянул Владу. Парень очень осторожно принял её и стал жадно есть, чавкая и в спешке раздавливая ягоды в руке; по лицу его текли слёзы счастья.


– Спасибо, папа, я так скучал!


Он положил руку на голову Влада и неуклюже погладил. Это последнее, что Катя смогла рассмотреть: земля поглотила её, укрыв пёстрым покровом из травы, земляники и полевых цветов…


Парень открыл глаза и тотчас зажмурился, на мгновение ослеплённый солнечными лучами. Он немного понежился в душистой, пахнущей сладостью траве, а затем поднялся и побрёл к оставленным у гаражей велосипедам. Там он подобрал бейсболку, на которую обратила внимание Катя, и запихнул в карман.


– Кепку-то забыл, дед!


Влад подумал, что будь у девушки память поострей, наверняка бы вспомнила местного попрошайку и алкоголика Михеича, что ходил в этой кепке круглый год, зимой натягивая поверх шапки. Когда он пропал, никто в городе не удивился, и искать старика не стали. Влад наплёл ему, что своими глазами видел, как заезжие мужики перегружали у гаражей водку из грузовика в грузовик, и несколько ящиков припрятали в погребе одного из них. И так год за годом, заманить людей было совсем не сложно.


Парень соскоблил краску с велосипеда Кати, снял цепь, колёса и шины, с помощью булыжника превратил его в жалкую кучку металлолома и бросил к другому мусору. Влад отряхнулся, сел на свой бордовый потёртый велосипед «Кама» и, в объезд, по старой дороге, поехал домой. Он не спеша крутил педали и насвистывал лишь ему известную мелодию, напевая:


– Собирай по ягодке, наберёшь кузовок. Собирай по ягодке, наберёшь кузовок.

Показать полностью
131

Пришли к вам шут и фокусник

Полночь. Над болотами нависла едва заметная дымка, свет луны окутал Гнилов лес зловещим жёлтым одеялом. Погода выдалась безветренная; одно удовольствие стоять на часах, когда тёплые порывы не приносят с болот омерзительные миазмы.

Чизмеград – город небольшой, всего-то две тысячи душ и ещё сотня-другая живёт в крепости Совета. Стена по периметру – восемь вёрст; выставил фонарь, да знай себе – нарезай круги.

Адриан и Живодраг дежурили в башне у ворот. Почитаемая работа – орудовать прожектором и пулемётом. Ворота у Чизмеграда одни, дубовые, окованные железом. И в старину полудемоны и кочевники пытались брать город штурмом, да всё без толку, а нынче под пули редкий дурак полезет. Лишь дикий белобрысый степняк, обожравшись мухоморов, может под прожектор выскочить, да начать палить из своих кремнёвых пистолетов. Слава Небу, такое случалось всё реже! Настали воистину спокойные времена.

– А ну стой! – Живодраг развернул прожектор, мощная лампа со спиралью в десять тысяч свечей выхватила из тьмы две фигуры. Слева, опираясь на тяжёлое копьё, ссутулился тощий старик в буром холщовом плаще. Длинные волосы он заплёл в две толстые седые косы, ростом велик – сажень без чети. Рядом с ним, весь обвешанный тяжёлыми торбами, замер шут, одетый в вызывающе-яркое тряпьё, к каждому клочку этих нелепых одежд за каким-то хреном пришили по бубенцу; малейшее движение – и шут звенел как копилка с динарами.

– Доброй ночи вам, достойные воины! – Старик говорил с шеольским акцентом. – Пустите бродячих артистов! Берём недорого, имеем кое-что показать, клянусь вашими сапогами!

Старшина Живодраг отпустил пулемёт. Длинный старик и коротышка шут в серебряной маске не выглядели опасно. Уж он-то знал! Сколько безумных степняков положила его меткая очередь.

– Кто там, Живодраг? – За спиной возник Адриан. – Кто такие? – крикнул он незнакомцам.

– Пришли к вам шут и фокусник, достойные воины. Заработать на хлеб честным трудом желаем. Из самого Шеола мы.

– Из Шеола? Говорят, там у вас переполох. Полудемоны в городе беспорядки устраивают.

– Истинно так, достойные воины. В степном городе сейчас неспокойно, вот мы и ушли на север, к болотам. Шеол и Чизмеград всегда были добрыми соседями.

– А чего шут-то твой молчит всё время? Оружие есть с собой?

– Чичек? Так он ведь немой. Полудемоны вырвали ему язык и изодрали лицо. Из оружия только то, что видите.

– Вы через Гнилов лес шли с одним копьём на двоих? – удивился Живодраг.

– У Чичека есть нож. Пока я спал, гончая напала, он ей аккурат промеж шей резанул, еле отбились… Ещё двоих волков я заколол копьём, вот и все приключения. А что до степняков, так у них не в честь артистов убивать. Кочевники людей «кочевых профессий» не трогают.

Адриану очень не хотелось открывать ворота, но кодекс велел пускать в город соседей из Шеола, если тем понадобится ночлег.

– У нас правила насчёт обуви. Для артистов – обязательно кожаные сапоги. Нужна ещё путевая грамота из Шеола, если нет, то проваливайте, пока дырок в вас не наделал.

– Всё есть, благородные воины, всё по правилам!

Шут и фокусник подошли ближе. Адриан видел – обуты как полагается, по правилам Чизмеграда. Из глубокого кармана плаща старик достал пожелтелый свёрток, развернул его лицом к башне. Живодраг глянул в бинокль и кивнул: на грамоте стояла печать с гербом Шеола – гарцующим тарпаном на фоне трёх колосков.

– Впускать надо. Документы в порядке.

Капитан стражи, Адриан Дьекимович, гаркнул во всю лужёную глотку:

– Открыть ворота, бродяг пропустить! Живо!

Заспанные стражники высыпали из сторожки и с муравьиной резвостью отворили сначала внутренние, а затем и внешние ворота.

Фокусник степенным шагом, отстукивая по брусчатке копьём, зашёл в город. Он обернулся и два раза хлопнул в ладоши. Согбенный шут взвалил на себя многочисленные торбы и вприпрыжку заковылял следом.

Когда Адриан спустился проверить документы, ворота уже затворили. Высоченный старик с невозмутимым видом ждал, покуда все «гостевые процедуры» не кончатся.

– Так. Выписка из гильдии – вижу, подпись полицмейстера – вижу. Кажется, с грамотой всё в порядке. Обуты как положено… Просто так я вас отпустить не могу, так что давайте, артисты, показывайте, что умеете.

Долговязый фокусник небрежным движением откинул свои косы за спину, его седоусое лицо растянулось в довольной улыбке.

– Само собой, благородные воины. Чичек! – крикнул фокусник.

Шут побросал торбы и, дурашливо подпрыгивая, оказался посреди зрителей. Фокусник стоял позади, он громко хлопал в ладоши и шут в такт хлопкам совершал головокружительные кульбиты и перекаты, заводил в полёте ноги за голову и делал ещё много всего интересного на потеху публике.

– Ловок, бестия! – проговорил кто-то из стражников.

– Будет, кому поставить на место главного акробата, – сказал другой. – А то ишь ты – зазнался, так и в свою власть над земным притяжением уверует!

Фокусник ещё раз громко хлопнул напоследок, шут приземлился, его ноги разъехались в шпагате и он поклонился, коснувшись лбом земли.

Стражники громко зааплодировали.

– Так, прекратить праздношатание, вернуться к дежурству! – рявкнул капитан Дьекимович. – Времени нет возиться с вами, старик. Можете идти. Вниз по улице гостиница «Жёлтый маршал», ещё в трактире «Сопля жабы» сдают комнаты на мансардном этаже. Нарушите закон – пеняйте на себя. У нас церемониться не привыкли.

– Не беспокойтесь, пан офицер, от нас хлопот не будет.


***

Войко гулял по крышам. В его случае такая прогулка была необходимостью: каждая собака в городе знала старого акробата, кто-нибудь да обязательно попросит показать трюк. Здесь же, на высоте, тьма одаряла невидимостью.

Ночь стояла ясная: видно, как дым печных труб растворяется в тёмно-синих небесах. С крыши на крышу Войко добрался до Собачьего переулка, отсюда открывался вид на центральную городскую площадь. Он сел на угол фасадного карниза и принялся наблюдать за толпой. Сегодня Площадь Совета заполонил разномастный люд. Толпа окружила высокого старика в буром плаще и низенького шута в ярких тряпках. Эти двое вытворяли что-то немыслимое.

Родители Войко были акробатами, его дед и бабка были акробатами, и сам он с раннего детства спорил с притяжением. С трюками горбатого шута в серебряной маске человеческое тело справиться неспособно, уж кому, если не Войко, об этом знать?

Акробат заворожено наблюдал, как старик хлопает в ладоши и бросает в воздух цветок, а шут тут же его ловит. Ещё один хлопок, и красная гвоздика оказывается у кого-то в кармане. Фокусник заранее знает, у кого именно, указывает на нужного человека, и послушный шут забирает гвоздику, начиная незатейливую игру снова и снова.

– Если вы до сих пор не верите в чудеса, то сегодня подходящий случай начать. – назидательным тоном говорил фокусник. – Чичек слеп как крот, он таким родился.

Фокусник поднял руки над головой и громко хлопнул, сию же секунду в его тонких пальцах возникла горящая свеча. Старик поднёс пламя к серебряной маске шута и несколько раз провёл туда-сюда, прямо перед прорезями для глаз. Толпа ахнула.

– Мы уже много лет вместе. Однажды я видел, как Чичек спасался от бродячих собак, перепрыгивал через препятствия, едва заслышав, как лапы зверей касаются земли, как мельчайшие камушки разлетаются в стороны. Но, к сожалению, среди череды удачных уклонений были и болезненные падения, я едва отбил его от голодных тварей. Слепота подарила ему ловкость. За годы дружбы мы создали свой язык хлопков. Каждый звук, в зависимости от тона, продолжительности и силы – это команда, – фокусник щёлкнул пальцами, и свеча исчезла из его рук.

– То есть без тебя он ни на что не годен? – Из толпы вышел Войко. Босой, одетый в одни только штаны. Со своей густой, вечно спутанной бородой, он походил на уличного попрошайку.

– Почему на тебе нет ботинок? – съехидничал фокусник. – Совет лишил права носить обувь?

– Попридержи язык, старик. Наше племя по воздуху ходит, обувь нам ни к чему. Будь добр, ответь на вопрос.

– Если хочешь знать, да. Без меня он не может использовать свой дар в полной мере, но в том-то и прелесть – давать людям магию совместного трюка. Наши выступления – это дитя ловкости и иллюзии, акробатика и фокусы в единой ипостаси.

Люди вокруг притихли, даже стражники, тайно недолюбливающие акробата, с замиранием сердца следили за словесной перепалкой двух мастеров.

– Выходит, что акробат – это ты, а он – твои ноги и руки? Жульничество! Обман!

– Теперь я попрошу тебя придержать язык, акробат. Что, если я скажу тебе: Чичек сделает трюк, на который ты никогда не решишься?

– Этого не может быть! – Войко почувствовал, как от обиды кишки словно кипятком обдало. – Никто не смеет мне говорить таких вещей! Я лучший акробат в этих краях, делом доказывал и не раз!

Жители Чизмеграда видели самое интересное представление в своей жизни, здесь было всё: акробатика, иллюзионизм и драма; некоторые надеялись, что и до кулачных боёв сегодня дойдёт.

Из толпы вышел крепко сбитый смуглый человек, по окладистой бороде и синим штанам в нём угадывался акробат из клана Войко.

– Не надо, атаман. Оно того не стоит. – Крепыш попытался взять Войко за плечо, но тот раздражённо скинул его руку. – Атаман, выслушай меня, прошу. Ты же видел, на что способен этот шут? Не иди на поводу, он же водит тебя за усы!

– Молчи, Жечка! Заклинаю Небом, молчи! Я и сам могу решать, что мне делить и когда.

Крепыш склонил голову в почтительном жесте и сделал шаг назад.

– Что ж, я принимаю вызов, фокусник. Про какой трюк ты говоришь?

Старик ехидно улыбнулся, изящным движением воздел руки вверх и хлопнул в ладоши. Шут пауком оттолкнулся от земли, сделал кульбит и сел на плечи хозяина. Народ снова ахнул, кто-то нерешительно аплодировал.

– В квартале отсюда есть двор-колодец, внутри нет окон, а входная арка всего-то с человеческий рост. Побежите по кругу – до самой крыши. Кто окажется первым наверху, тот и победил.

– Это очень опасный трюк, старик. Он может стоить жизни и мне, и твоему шуту. Что я получу, если выиграю спор?

– Тебе мало удержать свой титул, атаман? – старик говорил с нажимом. – Что ж, если ты выиграешь, я отдам тебе весь сегодняшний заработок. Если выиграет Чичек, твои люди принесут нам ровно столько, сколько сейчас лежит в моём цилиндре. Идёт?

– По рукам! Пускай победит самый ловкий!

Толпа двинулась следом за спорщиками. Люди ощущали наступающую дурноту, дети плакали и просились на руки, спины стариков прихватывал ревматизм. Должно быть, от долгого стояния на месте кости разболелись, а дурнота от болотных миазмов – сами не заметили, как надышались.

Двор-колодец не смог вместить всех желающих. Часть толпы осталась снаружи, остальные же топтались в центре, предвкушая зрелище.

Шут и акробат разошлись в разные стороны и по свистку стражника тронулись с места. Войко и дюжины шагов не пробежал; вес тела тянул его вниз – к земле. Тренированными пальцами он уцепился за щели в кладке, раскачался и прыгнул. Удалось преодолеть ещё с пяток саженей.

Шут же взял ровный темп, и, не сбавляя скорости, бежал по стене как по кирпичной мостовой. Рядом шёл фокусник, не переставая бить в ладоши.

– До чего ловок! Чудеса! – крикнул дед из толпы, утирая пот со лба. У него жутко разболелась голова.

Шут оказался наверху первым. Он сел на корточки и замер, лишь ветер играл бубенцами на его одежде.

– Хватит, Войко. Брось это дело, он победил, – кричал Жечка, правая рука атамана. – Акробат должен уметь проигрывать.

– Нет! Я не могу просто так проиграть! – Атаман карабкался вверх, пальцы его сбились в кровь, но упрямство не давало отступить.

Войко ловко оттолкнулся от стены, кувыркнулся в воздухе, и уцепился руками за старый деревянный флагшток. От крыши дома его отделяло расстояние в две вытянутые руки. Один прыжок – и он наверху, снова победил притяжение, пускай и ценой проигрыша в споре. Акробат начал медленно раскачиваться – туда-сюда, туда-сюда. Силы в руках осталось мало; чтобы взлететь вверх, нужно как следует раскрутиться. Туда-сюда… Хрум! – флагшток треснул у самого основания и остался у Войко в руках. Атаман стремительно летел к земле, порабощённый столь ненавистным притяжением…

Люди в испуге расступились: глухой удар об землю, в воздух поднялось облачко пыли. Атаман замер, раскинув руки в стороны, тело его скрючилось в неестественной позе.

– Помер, – сказал стражник и снял кивер. Мужики в толпе следом поснимали шапки. – Тут больше не на что смотреть, граждане Чизмеграда. Это был честный спор, Войко знал, на что идёт. По законам города это устная сделка. Жечка, с вашей стороны следует заплатить выигрыш в полном размере.

Рыжебородый акробат зыркнул на стражника зло, в его ясных зелёных глазах промелькнула ярость.

– Сколько? – пробубнил Жечка.

– Пятьдесят шесть медяков, – ответил старик, улыбаясь; под хлопки шут уже успел спуститься с крыши и усесться на его плечах.

Пятьдесят шесть медных динаров. Такую цену атаман уплатил за свою жизнь.

Жечка щёлкнул пальцами, и из теней выскочил худенький черноволосый парень. Он протянул фокуснику кисет и учтиво кивнул. Во дворе появились и другие акробаты, целая дюжина разномастных мужчин доселе невидимых. Старик отсчитал ровно пятьдесят шесть монет, сморкнулся в кисет и отдал его обратно мальчишке.

Когда толпа начала расходиться, Войко дёрнулся. Он громко закашлял, забулькал и заклокотал, из его рта тоненькими струйками побежала кровь.

– Атаман! Живой… – Жечка удивился: упасть с такой высоты и выжить… Признаться, он уже мысленно похоронил Войко. – Эй, ребята, тащите рейки и кусок парусины, его нужно унести отсюда. Войко, держись, держись родненький. Сейчас мы тебя…

Атаман перестал плеваться кровью, он тяжело дышал, глядя в низкое тёмно-синее небо. В глазах его стояли слёзы.


***

Этой ночью помер старик Беригор. Лёг со своей старухой в постель, а на утро не проснулся. Бабка его обнять, а он холодный. Глянула на мужа: осунулся весь, исхудал, в бороде седых волос прибавилось. Всхлипнула старуха Маданя, созвала детей и внуков, да и завернули деда в домотканое полотно. По дороге к рисовым полям остановили телегу у болота, бросили старика в гнилую жижу и остановились в последний путь проводить. «Вышел из болота Чизмеград, в него все и вернёмся», – сказала бабка. Беригор за пять последних лет три раза болотнянкой болел, видать, четвёртый его в болото-то и утащил.

Пятеро взрослых и шестеро детей смотрели, как тело главы семейства медленно погружается в топь. Но не одни они отдавали болоту мертвеца: в пятидесяти шагах остановили свою телегу Варчевичи. Дед Ласкослав аккуратно стащил тело, замотанное в домотканое полотно, отнёс на руках к краю трясины и с силой бросил. Видать, и бабка Ташиша преставилась…

Люди погоревали ещё немного и отправились на работу. Город сам себя не прокормит. Нужно до темноты управиться, ночью болото дышать начинает, а там, где дышит болото, человеку вздохнуть нельзя.

Всю ночь Жечка просидел у постели Войко. Нет, не помер атаман. Спину повредил, а выжил. Но разве это жизнь? Клан Высоты поклялся победить притяжение, а как ходить по воздуху с перебитым позвоночником?

– Добей меня, Жечка. Небом заклинаю!

– Не стану, и не проси. Сколько Небом тебе отмерено, столько и проживёшь. Ты пока отдыхай, а делами клана я займусь.

– Жечка…– Голос атамана был слабый. – Шут-то не человек. Не может человек по стене, как по мостовой… – Атаман громко выдохнул и потерял сознание. Жечка потрогал лоб – горяченный!

– Слободан, дери тебя степняки! Воды принеси, оботри атамана, лентяй.

В комнату вбежал тощий юноша в одних только синих штанах. В тонких руках он держал таз полный воды.

– Так я это, только что вниз к бочке бегал, чтобы набрать…

Жечка громко цыкнул и прыгнул на окно. Оттолкнувшись ногами от рамы, он белкой пролетел до фасада соседнего здания. Уцепился руками за выступы, взобрался на крышу и растворился во тьме. Акробаты выбрались на ночной обход.

Племя Высоты не любили в Чизмеграде. Они не носили обуви, и их совершенно не волновало негодование старейшин-шоршеткалоков на сей счёт. Основатели города, совет палачей и сапожников, терпели дерзких акробатов до поры, пока гадкие, неуловимые демоны досаждают городу. Стена и пулемёты надёжно защищали от полукровок, ублюдков болотных ведьм и нечистых тварей. Убить полудемона не так уж и сложно: чудище видно издалека, за версту несёт от него тиной и гнилью, попасть по громадному уроду даже сопляк-новобранец в состоянии. То ли дело мелкие крылатые бесы. Этим гадам завсегда приятно человеку жизнь портить: то в бочку пива нагадит, то свиней и кур распугает, а то и амбар подожжёт! И до того изворотливая сволочь, что просто так не изловишь! Акробаты – они древние мастера ловить разную нечисть, но настанет время, шоршеткалоки обуют строптивцев по закону, либо изгонят прочь за стены города-форта.

Жечка прятался в сарае. В щелочку приоткрытой двери он наблюдал за бесом: дьявольское отродье плевалось огненной слюной, поджигая перепуганную домашнюю птицу; несчастный пёс, прикованный к горящей конуре цепью, жалобно скулил и пытался вырваться. Пакостливый демон, похожий на огромного комара с головой младенца, хватался за круглое пузо маленькими ручонками и задорно хохотал.

Жечка пригубил воды из ковшика, припал к земле и изготовился к прыжку. В полёте толкнул плечом дверь, плюнул водой. Огненный шар, окутавший уродливое тельце демона, тут же потух. Акробат упал в грязь и проехал на животе несколько шагов, вытянул перед собой руки: нечистая тварь упала в раскрытые ладони.

– Сукин сын, тварь, бледный помёт, яйцо тухлое! – демон грязно ругался, пытаясь вцепиться острыми ножками в руку акробата. – Кишки изорву, горло перегрызу, сердце съем!

– Не сквернословь, нечисть, – Жечка зажал рогатую головку между указательным и средним пальцами, шея демона хрустнула. Маленькое чудовище, размером с хорька, замерло и обмякло.

Жечка посмотрел на свою добычу, раскрыл заплечный мешок и бросил в него уродливую тушку; после демона руки всегда воняли жжёным торфом.

За мёртвого беса стража платила целый гривенник, за болотную гончую серебряный с полтиной, убийство летающего полудемона оценивали аж в один золотой, но Жечка за всю свою жизнь так и не встретил крылатого ублюдка. Полудемоны, известное дело, твари огромные – выше человека на две, а то и три головы, широкие, что твой тротуар, и всё горят или ядом дышат. Уж незнамо как оно так выходит: чистокровный демон – существо разумное, ведьмы бабы хоть и сумасшедшие, да всё ж не дуры. Почему у ублюдков мозгов с напёрсток? Этого Жечка не знал, но зато ему хорошо было известно, что полудемоны бесплодны. Много лет назад нынешний крестьянский район ещё не обнесли городской стеной. Маленький Жечка, забравшись на крышу харчевни, любил подглядывать за тёткой Лявкой, местной знахаркой. Множество раз он заставал толстуху за милованием с полукровкой. Огромный, раздутый, похожий на утопленника ублюдок с урчанием наваливался на толстую бабу, а та кричала как ворона. Так и не понесла… А как узнали в городе о её любовях, так и повесили на придорожном столбе. Другой раз полудемоны протаранили ворота, и один успел дочку золотаря снасильничать. И та не понесла… Старики говорят, что они как мулы: сильные, могучие, а семя у них пустое. Квартероны если и рождались, то мёртвыми или умирали через час-другой. Жрецы говорят, мол, само Небо уберегло от беды, ибо дважды разбавленная кровь демона даёт великую силу.

Несчастный пёс перестал скулить, лёг возле горящей будки и зажмурил глаза. Жечка пожалел зверя: отстегнул карабин от ошейника, цепь звякнула, и пёс умчался во тьму улиц.

– Эй, хозяева, – кричал акробат, – хватит ховаться, выходи, изловил я нечистого.

В окне дёрнулась занавеска, показалось лицо бабки. Старая сплюнула и снова скрылась в глубине дома. Ни тебе спасибо, ни доброго вечера: «Ишь разорался, босоногий». Жечка привык к грубости и неблагодарности чизмеградцев. В конце концов, не ради звонкой монеты он ловит нечисть: поклявшийся в верности Небу обязан усмирять трясину, не жалея крови своей. А что до людей, так и вовсе не злые они, сиречь суеверные и недалёкие.

Акробат добрёл до сторожки пешком, несподручно с заплечным мешком по стенам скакать. На стук дверь открыл заспанный рядовой с обвисшим лицом. Смерил акробата недобрым взглядом и позвал офицера.

Капитан Дьекимович нехотя отдал акробату заслуженный гривенник, глянул на тушку беса, чертыхнулся, и бросил нечистого в бочку с водой.


***

– Слободан! Эй, мальчишка! – Жечка тряс плечо юного акробата. Тот сидел в кресле у атаманской постели. Слободан вскрикнул, но увидев знакомое бородатое лицо успокоился. – Иди ляг, выспись как следует.

– А ты? Всю ночь же не спал.

– Ничего, как-нибудь перебьюсь.

Мальчишка нехотя поднялся из кресла и лениво зашагал вверх по лестнице.

Жечка смотрел на спящего атамана. Всего день назад это был самый ловкий человек в городе, гроза бесов и болотных гончих. Ведьмы обещали хорошую цену за его голову: атаман пережил три покушения, и вот - проигранный спор приковал его к постели. Войко дышал ровно, спокойно. Где-то в глубине души теплилась надежда, что он встанет на ноги.

– Жечка! – Войко проснулся. – Слава Небу, ты здесь. Кошмар приснился…

– Самое страшное уже случилось, – сказал акробат мрачно, – уж и не знаю, чего ещё можно испугаться.

– В город пустили чудовище, брат. Сами того не зная, а я – первая жертва его…

– Какое чудовище? До́лжно, бредишь…

– Я в здравом уме! – с неожиданной силой крикнул Войко. – Вот возьми, из этого кисета мы отсчитали фокуснику выигрыш. Ничего не чувствуешь?

Жечка принюхался. Дублёная кожа пахла жжёным торфом…

– Но, как… Я же в двух шагах от фокусника стоял, видел – человек.

– Ты ещё молод, брат. Опыт твой, что озеро, а я за свои шесть десятков уже целое море накопил. Эта тварь хуже демона… Уж сколько я всякого на своём веку повидал, но и поверить не мог, что Небо позволит квартерону на свет появиться.

– Ты уверен? Сопли его вонять торфом могут из-за разного, они же с шутом по болоту шли – надышались гадости.

– А про шута я тебе вот что скажу: тот и вовсе непонятная тварь. Я успел кое-чего заметить: не дышит он. От таких трюков у любого дыхание собьётся, захочется отдохнуть – дух перевести. А этот… От него могилой разит. Шут сам без фокусника ничего не делает, и я не только про трюки говорю. Живой человек и почесаться захочет, присесть там, суставы размять… Шут же как кукла, будто деревянный. Вот что, Жечка. Созывай клан, объявим долгую охоту! Чтобы сегодня же ночью с каждой крыши за городом следили наши глаза. И если увидите чего недоброго, хватайте нечестивцев на месте!


***

Адриан сидел в трактире. Он любил брать отгулы в будние дни: пустой питейный зал, лишь пара пьянчуг спят, да мыши за стенами скребутся. Трактирщик Драгобор с участливым видом проверял краны пивных бочек: не подтекает ли где?

– Слышь, Шишницкий, ты видал шута и фокусника?

– Ну, видал и чего?

– Они у тебя комнату снимают? А то я был в Жёлтом маршале прошлой ночью, там какой-то буйный дурак проститутку избил. Пока вязали, у хозяина спросил про эту парочку, говорит, не снимали они номер.

– И у меня не снимали. Ах, зараза, вот где течёт! И надо ж бочке с самым дорогим элем прохудиться! – Драгобор наклонился к ящику с инструментами, достал клей, смешал с опилками и аккуратными движениями размазал стамеской вокруг крана. – Фух, надо же! В «Сопле жабы» Сопля жабы и потекла! Мне пять гривенников бочку сварить обходится, а оно течёт! Марку надо держать, когда пиво и трактир одинаково называются… А насчёт этих твоих, так у нас старух овдовевших в городе – море. За пару медяков сняли себе халупу, живут и радуются. Они же бродячие, твои артисты-то, у таких каждый грош на счету. Да и пустует иной дом. Болотнянка нынче разыгралась, за неделю уж полста человек на работу не встало, кого послабже скосило. Вон, пана Борщевича дом пустой стоит, может быть, в него и въехали.

– После больного и в дом? Не мели чепухи, эти полы мыть не станут… Да и кого ни спроси, никто их днём не видал. Всё к сумеркам вылезают, будто от солнца ховаются…

– Да ну а тебе какое дело, пан офицер? Они что, ограбили кого, убили что ли? Тебе бы почаще отгулы брать, да ко мне на пинту-другую, а то, неровен час, в каждой собаке преступника видеть будешь.

– Порядок не нарушают, обуты, людей не обманывают. Вот только болотнянка как-то уж разгулялась аккурат после визита этих двоих. Да и бесы с гончими зачастили, акробаты добро работают, на совесть. Так ловко нечистого истребляют, что скоро городская казна опустеет… Чует моя душа, Драгобор, как-то шут и фокусник в этом замешаны. Хоть одну бы наводочку… Я бы быстро их того, в темницу.

– Ой, на вот тебе ещё пинту. Заладил… Тебе лишь бы кого-нибудь в темницу бросить! Хоть степняка бы что ли подстрелил, а то злой как болотная гончая…


***

Тридцать девять человек: молодые и старые, дылды и коротышки, смуглые и бледные, но все как один – в синих штанах, босоногие и небритые. Лишь у совсем юных мальчишек не было бород. Клан редко собирался вместе, но сегодня был повод. В покоях Дома Высоты тридцать девять братьев встали вокруг сорокового, лежащего на кровати.

– Братья акробаты, – Войко пытался придать голосу прежнюю властность, – когда-то каждый из нас поклялся защищать людей от нечистого, мы отдали Небу свои фамилии, своё прошлое и вверили ему своё будущее. Мы, Племя Высоты, поклялись изничтожить нечестивый род, всех до последнего беса! Тень нависла над Чизмеградом… Наш долг не дать злу пустить корни. Сегодня ночью я объявляю долгую охоту: станьте глазами и ушами города, следите за проклятым фокусником и шутом, чую, они кровь от крови демона. И если удастся вам разглядеть в них демоново семя – убейте на месте! Возьмите ваши кривые ножи и будьте готовы пустить их в ход! В ночные бдения уходить только по двое! Двадцать братьев как обычно – на разведку, излов беса и гончей, семнадцать других разделят меж собой город на участки для слежки. Слободан, Жечка, вы за главных. Вы самые ловкие… после меня. Смотрите в оба, прочешите каждую пядь улиц, но найдите, где эти двое ховаются. Не упускайте их из виду…

Атаман, собрав последние силы в кулак, отдавал команды: кто в какую вахту идёт, с кем, когда меняется. Всё добрый Войко продумал до мелочей. И комар через Чизмеград незамеченным не пролетит.

– А ты как, атаман? Один на весь Дом Высоты останешься? – спросил Слободан.

– Ну, почему один? Вон, Васислав и Жушнек будут в засаде неподалёку. А мне… Придётся полюбить пороховое оружие. Купите мне шеольский револьверный карабин да патронов к нему. Авось отстреляюсь, коли вдруг наши хлопцы не поспеют.

На том и порешали. Долгая охота, она хоть и долгая, да промедлений не любит!

Продолжение в комментах. Множество всяких интересностей выкладываю в своём паблике

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: