Чёли⁠⁠

Из кучи мусора торчали мужские ноги в приличных брюках и неприлично дорогих ботинках. Это нетривиальное зрелище привело в возбуждение местных семерых бомжей, наблюдавших за этим.

Мусорный полигон, в просторечии — свалка, начало мая.

Бомжи собрались на выгрузку из контейнеров мусора, на случай, а если вдруг выкинули чего-то стоящее из одежды или что-то типа того, например, постельное бельё, одеяла, подушки, матрасы. А тут попался целый костюм, правда, он одет на мертвяке, но на такую мелочь не стоит обращать внимание.

— Зашибись, — произнёс длинный, тощий человек в грязной коричневой шляпе с опущенными полями.

— Тебе, Торшер, ничего не перепадёт, размерчик не твой, — сказал мужичонка небольшого роста.

— Можно подумать, что твой размерчик, Вжик, — ответил Торшер.

— Вы чё, собираетесь раздеть покойника? — спросила женщина неопределённого возраста.

Ей может быть с равным успехом как тридцать, так и пятьдесят лет, круглое лицо её припухло от зимних холодов, обветрилось и загорело на свежем воздухе. Впрочем, свежий воздух на мусорном полигоне — вещь относительная. Одета она была в чёрные джинсы, майку фиолетового цвета и тёмно-синюю вязаную кофту на пуговицах. Через плечо перекинута чёрная матерчатая сумка на молнии с нехитрыми пожитками.

— А что такого, Чёли? — спросил Туман, бывший зек, авторитет данной компании бомжей.

— И чё, будете носить вещи с покойника?

— Что тебя смущает, Чёли? — спросил Туман.

— Не знаю, как-то… Мёртвых грабить…

— В конце концов, мы все потенциальные покойники, — заметил бомж по кличке Философ.

Говорили они на великом и могучем русском матерном, которым владели в совершенстве.

Туман оглянулся назад: мусоровоз, привёзший мусорные контейнеры, выворачивал на дорогу.

— Вытаскивайте его, — скомандовал Туман, — пока никто не видит, а то ментам стуканут. Разденем и поближе к вершине отнесём и там закопаем, ни одна тварь не найдёт.

Туман имел в виду вершину мусорного кургана. Если в их компании кто-то умирал, то они так и делали. С правовыми органами связываться не любили и не хотели.

Не церемонясь, бомжи вытащили за ноги тело мужчины из кучи мусора. Мужчина застонал, чуть приоткрыл глаза и опять их закрыл в изнеможении, голова вся в крови.

— Здорово его кто-то уделал, — сообщил очевидное Торшер.

— Он живой, — вскрикнула Чёли.

— И что? — спокойно сказал Туман. — Разденем, закопаем, помрёт.

— Да ты чё? Вот так живого закопаем, чё ли?

— Не понял. Тебе его жалко? Ты хочешь его спасти?

— Да, Туманчик, спасти, хотя бы попробовать. Жалко его.

— Зачем это тебе, Чёли? Да если вот так с тобой, он бы перешагнул через тебя и пошёл бы дальше.

— Так и есть, Чёли, — сказал Ездюк, — вот помню, как-то на трассе…

— Да пошёл ты, Ездюк, со своей трассой, — перебила его Чёли. — Туманчик, чё ты знаешь, как бы он поступил? Может, и так. У нас чё, совести нет?

— Совесть? — удивился Туман. — Там, где у меня совесть была, там у меня хрен вырос.

Бомжи заржали.

— Ладно, — сказал молчавший до сих пор Чебурген, — если хочет спасать, пусть спасает.

— Может, ей его игрушка нужна? — лыбился Вжик. — Мы-то по этой части не очень. А бабе, может, надо.

— Может, и надо, — согласился Чебурген. — Нам-то что? Но одежда его наша. Не с трупа снимаем, Чёли.

— Это по понятиям, — подтвердил Туман.

— Да раздевайте, — махнула рукой Чёли, — только вы мне его до пещеры поможете донести?

— В пещеру его нельзя, — сказал Философ.

— А чё?

— Не чё? — передразнил Философ. — Антисанитария. Его рану надо обработать: промыть, помазать хотя бы зелёнкой, перевязать.

В холодное время года, бомжи выкапывали пещеры в теле мусорного кургана. Из глубины шло тепло, слои мусора под давлением нагревались, и набившиеся в пещеру люди спали в относительном комфорте. Запах? А что запах? К запаху можно привыкнуть.

— Тогда куда его? — спросила Чёли.

— За речку. В шалаш Профессора.

— А он остался?

— А кто его ломал? — пожал плечами Философ. — Подправить, конечно, надо. Сейчас тепло, ночи, правда, холодные, но ты, Чёли, согреешь. На то ты и баба.

— Ну чё, донесёте?

— Донесём, — твёрдо пообещал Ездюк, — но не даром.

— И чё надо?

— Водяры, ясный пень.

— По двести грамм на рыло. Нести далеко.

— Любой труд должен адекватно оплачиваться, — заметил Философ.

— Хорошо, будет вам. Несите.

Недалеко от мусорного полигона протекала небольшая речка, почти ручей, пить из неё было нельзя, до такой степени она пропиталась зловонием свалки, что даже лужёные, привыкшие ко всему желудки бомжей не выдерживали. На другой стороне речонки — кусты, среди них бомж Профессор и соорудил шалаш прошлым летом. А ещё он колодец выкопал, неглубокий, в метрах двух от берега. Профессор рассказывал, что в детстве в книжке про индейцев вычитал, что они так делают, чтобы не из реки пить. Вода в колодце речная, но прошедшая сквозь толщу земли. Может быть, вода в колодце не совсем чистая, но, по крайней мере, от неё не тошнит и не выворачивает наружу, как от речной.

Через речку перекинут мост из четырёх брёвен с перилами.

В шалаш и принесли найденного мужчину. Несли на одеяле Чёли, потом Вжик сбегал за ещё одним бесхозным одеялом. Чёли сказала, что исчезнет на три часа и привезёт всё, что обещала, а мужики пусть пока починят шалаш.

Сколько отсутствовала Чёли, сказать сложно, так как часов-то ни у кого не было, примерно часа три, солнце клонилось к вечеру. Пришла, можно сказать, вовремя. В руках у неё несколько полиэтиленовых пакетов, один из них она вручила Туману. Туман заглянул в пакет и произнёс:

— О-о.

В пакете — две бутылки водки по 0,7, варёная колбаса и батон белого хлеба и пачка дешёвых сигарет без фильтра.

— Чё, жив мой подопечный?

— Жив, твой капитан Немо, — ответил Философ. — Что с ним будет?

— Немо? — переспросила Чёли.

— Ну да, «никто» на латыни. Мы же не знаем, кто он. Читала в детстве «Двадцать тысяч лье под водой»? Так там как раз капитан Немо.

— Капитан Немо? — задумалась Чёли. — Фильм смотрела. Там такой симпатичный актёр снимался.

— Ладно, пошли, — перебил её Туман, — сама разбирайся со своим Немо.

— Трусы-то хоть на нём оставили?

— Оставили. Надо будет, сама снимешь.

Мужики сально заулыбались и направились к свалке.

— Счастливо оставаться, Чёли, — сказал Туман.

Чёли осталась одна около неизвестного мужчины. Он лежал такой беззащитный, беспомощный, Чёли полюбовалась его накаченным торсом, вздохнула и принялась за работу. Она достала из сумки четвертинку водки, открыла её и отпила глоток прямо из горлышка, остальное щедро вылила на рану, остатки допила. Обработала рану перекисью водорода, помазала «зелёнкой» и туго перебинтовала стерильным бинтом. Потом аккуратно уложила голову мужчины на подушку, достала нашатырный спирт, намочила им ватку и поднесла к носу. Раненый вдохнул нашатырь и открыл глаза. Ошалелым взором осмотрел пространство вокруг себя и остановил взгляд на Чёли.

— Ты кто?

— Чёли. Так-то я Нина, но зовут все Чёли.

— Кто зовёт?

— Ну, наши, бродяжки.

— А где я?

— В ближнем Подмосковье, недалеко от свалки, мусорного полигона.

— Как я сюда попал?

— Приехал на мусоровозе, в мусорном контейнере. Тебя из-под мусора мужики достали, когда контейнер вывалили.

— В мусорном контейнере?

— Ну да. Это тебе чё-то говорит?

— Говорит. Но я не могу вспомнить что.

— Кто ты такой и как тебя зовут?

Мужчина испуганно посмотрел на Чёли.

— Не помню.

— Совсем?

— Совсем. А почему я раздетый?

— Потому что тебя раздели.

— Кто?

— Бродяжки наши. Кто ещё? Ты не бойся, я тебе одежду привезла, не такую, как у тебя была, но всё-таки.

— Спасибо.

— Не за чё. Тебя наши назвали Немо. Я тебя так звать буду, пока ты имя не вспомнишь.

— Немо?

— Ну да. Про него ещё фильм есть и книжка.

— Да, есть, но я не помню о чём.

— Вспомнишь. Ну чё, не возражаешь?

— Нет.

— Есть, наверное, хочешь. Сейчас приготовлю.

Чёли ловко и быстро развела костёр, сходила за водой и занялась приготовлением супа. Вместо мяса — сырокопчёная колбаса. А вместо котелков она использовала две алюминиевые кастрюли, к которым была прикручена стальная проволока, чтобы можно их вешать на палку. В одной кастрюле варился суп, в другой — кипятилась вода для чая. Суп ели прямо из кастрюли. Чёли достала ещё одну четвертинку, открыла её.

— Тебе не предлагаю, — сказала она.

— И не надо. Сама зачем пьёшь?

Чёли не ответила, только плечами пожала. Четвертинку она выпила, запивая водку чаем с сахаром.

— Ну всё. Теперь до ветру и спать. Сам дойдёшь или помочь?

— Дойду.

Ушёл шатаясь и вернулся шатаясь. «Отойдёт, — подумала Чёли, — настырный».

Ночью Немо стал замерзать: его била дрожь, он стучал зубами. Чёли накрыла его ещё своим одеялом, легла рядом, прижалась своим телом к его телу. Немо постепенно успокоился, перестал дрожать, заснул.

Утром Немо выглядел чуть лучше.

— Посвежел. Еда и сон пошли тебе на пользу. Не вспомнил, кто ты?

— Нет.

— Плохо. Лежи, пойду завтрак готовить.

Завтрак ничем не отличался от ужина: тот же суп из колбасы и чай.

Где-то через час после завтрака к шалашу подошли Туман, Философ и Вжик. Поздоровались.

— Ну, приятель, — сказал Туман, — кто такой, как звать?

— Он не помнит, — за Немо ответила Чёли.

Туман оглянулся на неё.

— Он хоть разговаривает?

— Разговаривает и, даже, ходит.

— А чего сам молчишь, Немо?

— Что говорить? Голова болит, соображаю плохо. И не помню ничего.

— Может, его к ментам отвезти? — предложила Чёли.

— Нет, в мусарню его нельзя, — отмёл предложение Туман, — если с ним всё чисто, то его в дурку заберут. Он же ничего не помнит, и сделают из него овощ. Оно ему надо? А он, может быть, убил кого, его и так ищут, и тут мы подарок мусорам.

— Туман, он в таком прикиде был, — сказал Философ, — вряд ли.

Философ был в туфлях Немо, а на Тумане — брюки, Вжику достались носки, Чебургену — пиджак, Ездюку — рубашка, Торшеру — галстук.

— Ну, не убил, а украл пару миллионов, — не сдавался Туман, — один хрен, ищут.

— Может быть, его мать или жена ищут, — предположил Вжик.

— Может быть, а может и не быть, — сказал Философ.

— Ищут: дед с ружьём и бабка с пистолетом, — проворчал Туман. —Кто-то ищет, это точно. Его же убить хотели, только удар в скользячку пришёлся, повезло.

— Кто его убить хотел, — сказал Философ, — думают, что он убит.

— Принесли его домой, оказался — он живой, — вставил Вжик, чтобы хоть что-то сказать.

— Да, по закону подлости, — сказал Туман, — столкнётся в Москве нос к носу со своими убийцами. Нет, сиди здесь, пока хоть что-то не вспомнишь. В город тебе, приятель, нельзя.

— И чё делать? — спросила Чёли.

— Ничего, — пожал плечами Туман, — пусть сидит здесь, сил набирается. Бледный он какой, крови много потерял. Может, вспомнит чего, а тогда уж и решит, что делать. Прокормишь его, Чёли?

— Прокормлю.

— Вот и ладно. Пошли, братва.

Бомжи встали.

— В Москву, чё ли?

— В Москву, — ответил Туман.

В городе, особенно большом, бомжам проще найти выпивку и жратву, и «бычки» на каждом шагу. На свалке же работать надо: макулатуру по сортам разбирать, металл, где цветной, где чёрный. А в городе где украдут, где попросят. Народу много — кто-нибудь да подаст. Вода чистая, водопроводная, если знаешь, где взять.

— И кто это? — спросил Немо.

— Самый старый — Туман. Мутный тип. Говорит, что всю жизнь сидел. Ни кола, ни двора и на пенсию не заработал. Может и врёт. Кто проверит, кем он там на зоне был. Второй — Философ, много знает. Это он тебя Немо окрестил. Не думаю, что Туман хоть одну книжку прочитал за свою жизнь. Кем был Философ — не знаю. Обманули, наверное. Он говорит, что честного человека обмануть легче. Не москвич. Вжик не говорит, кем был. Тоже, обманули. По своей воли в бомжи не идут.

— Почему Вжик?

— Шустрый, как та муха из мультика. Не помню из какого.

— Там не муха, а жук, по-моему. Точно не помню.

— Если мультик смотрел, то у тебя дети есть.

— Не знаю, не помню.

— В нашей семье ещё трое: Торшер, Чебурген и Ездюк. Ездюк никуда не ходит, так на свалке и торчит.

— Ездюк? Забавно, — улыбнулся Немо.

— Шофёр, говорит, что дальнобойщик, катался по стране и вот докатился до свалки. Водка его сюда привела. Не знаю, чё он был за водила, но сейчас с такими руками … Ох. Как по нужде пойдёт, то вокруг всё, чё можно обрызгать, обрызгает. Мужики с ним не ходят. С бульдозеристами тусуется, они его поят и кормят, а он им помогает, чем может.

Немо улыбнулся.

— Ладно, Немо, поскучай до вечера, поспи. Вечером приду, хавчик принесу, накормлю тебя. Здесь никто не ходит. Тропа вон там, в стороне, за кустами шалаш не видно, так чё спи спокойно, дорогой товарищ.

Чёли появилась под вечер с пакетами. Принесла две полуторалитровых бутылки воды, хлеб, колбасу, долгоиграющий пакет молока, пшено, манку и четвертинку водки

— Кашу тебе по утрам варить буду, — пояснила она свои покупки, — это полезно для здоровья.

На ужин решили обойтись бутербродами с колбасой и чаем.

— Я так понимаю, — сказал Немо, — это твой шалаш, ты спишь отдельно от мужиков. Тогда почему семья?

— Нет, это тебя отселили. Здесь более чисто, чем в пещере на свалке. И я с тобой. А так-то я спала с мужиками. Мы же все вместе, потому и семья. Чё ты так на меня смотришь? В прямом смысле спала. Баиньки. Рождённый пить, это самое не может. Ничего у них в штанах не встаёт. У них только водка на уме. А шалаш этот Профессор сделал для Беды прошлым летом.

— Для беды?

— Ну да, так одну бродяжку звали. Профессору на свалке не нравилось. Он действительно профессор, преподавал в каком-то институте, всё потерял, как — не знаю, мы не спрашивали. Кому интересно рассказывать, как его надули? Он всё больше в ночлежке ошивался. Там можно и поесть, и помыться.

— Ночлежка?

— Центр социальной адаптации. Я смотрю, ты даже не слышал о таком? Ну, правильно. На чё тебе? Так вот. Туда женщину привели, у ней это, как её? Короче, потеря памяти. Не помнит: никто она, ни как на улице оказалась. Только твердит: «Ой, беда, со мной, ой, беда. Юрочка, сыночек, забери меня». Профессор откуда-то её знал, и документы при ней оказались. Нашли этого Юру, позвонили, забрал он мать. А через пару дней она опять на улице. Среди документов у неё сберкнижка была с «гробовыми». Открыли, а там нет ни шиша, всё сынок снял, всё до копеечки, все пятьдесят тысяч.

— Сволочь, — искренне произнёс Немо.

— Профессор её сюда привёл, построил шалаш. Мы её Бедой прозвали. К осени она стала немного в себя приходить. В ноябре где-то, в начале, пошли они в ночлежку, им там жильё и работу обещали. А по дороге, метров за сто до ночлежки, на них скинхеды напали, цепями забили. В ночлежке говорили, что Профессор до последнего собой Беду прикрывал.

— Печально.

— Печально, — согласилась Чёли, — ладно, давай спать. Как у тебя день прошёл?

— Скучно. Даже почитать нечего.

Утром Чёли уехала в город, вечером вернулась, кинула Немо книжку «Двадцать тысяч лье под водой». Он обрадовался.

— Детская, конечно. Купила? Спасибо.

— Вот ещё. Буду я ещё на ерунду деньги тратить. У метро торговали. Иду мимо, смотрю — лежит. Продавец отвлёкся, я у него со стола и спёрла.

— Нехорошо.

— Чё, вернуть?

— Не надо.

Тянулись дни, светило солнце. У Немо проходила общая слабость, но память не возвращалась. Вернее, в мозгу крутились осколки, как мозаика, и он никак не мог их сложить в одно целое. Книжку прочитал два раза, хоть читать не разучился, это радовало и внушало надежду. К запаху свалки он принюхался и не замечал его. У Чёли спала зимняя отёчность лица и рук, и Немо подумал, что если её отмыть, приодеть, то получится симпатичная женщина. Ежедневное употребление четвертинки водки почему-то мало отражалось на её лице, и ещё она не курила, в отличие от других членов «семьи». Надо отдать ей должное — несмотря на своеобразный образ жизни, Чёли выглядела опрятно, а не как её друзья-мужчины, хотя они тоже выглядели более или менее приемлемо.

— Дуть в штаны, Туман не разрешает, выгонит моментально. Не любит. Некоторые бродяги так делают специально, чтобы больше подавали, — пояснила Чёли. — Наши-то, милостыню не просят, перебиваются случайными заработками.

Прошла неделя или чуть больше, Чёли принесла две бутылки водки, чёрный хлеб, колбасу, зелёный лук.

— Пошли, — сказала.

— Далеко?

— Мужики хотят с тобой выпить, пообщаться. Ты же не против?

— Они и так приходят сюда через день.

— Это не то. Говорят, что ты долго болеешь, пора и выздороветь.

— И сколько я болею?

— Недели две, но они это не знают. Для них нет времени. Они не знают, какой сейчас год, месяц, день недели, число. А уж часы, минуты, тем более секунды, для них вообще не ведомы. Знают: утро, день, вечер, ночь.

— Как это?

— Так. Им зачем? Им не надо. День похож на день. Впереди ничего нет, никаких планов. Знают точно, что когда-нибудь наступит вечная тьма, они закроют глаза и больше их не откроют.

Немо был потрясён.

— Это же как животные.

— Ну … Да. Пойдём.

— А ты знаешь время, даты?

— Я знаю даты, но мне надо. Пойдём, чё стоять? Нас ждут.

Немо вдруг осознал, что он тоже не знает, какое сегодня число.

Встретили их радостными воплями, искренне огорчились, узнав, что Немо ничего не вспомнил. Пили водку из пластиковых стаканчиков, Немо пил мало, ссылаясь на то, что ещё болеет. Настойчиво уговаривать его не стали, главное, что пьёт, не брезгует.

— А что ты не отведёшь его на вокзал, Чёли? — сказал Туман. — Пусть постоит, на голове повязка, больше жалости, больше дадут.

— Туманчик, ты же говорил, чё его узнать могут.

— Узнают — стал быть, судьба такой. Я думал, что память к нему быстро вернётся, а уже сколько времени, а всё без толку. Узнают, оно, может, и к лучшему.

(Продолжение следует)

Анатолий Гусев