Чертик Аю в мире Грязнули⁠⁠

Прошлая глава:Чёртик Аю в мире Грязнули

Глава 7: Шёпот Ржавой Пустоты

Тишина после обвала давила сильнее гула Башни. Воздух был густым от тысячелетней пыли и гари сожжённой проводки, она въедалась в горло, как крошки битого стекла. Мы стояли на краю свежего провала, куда рухнул вход в пещеру. Грязнуля вокруг дышала как обычно – скрипом металла, шипением утечек, далёкими воплями машинного ада. Но что-то было не так. Синий свет, что всегда пульсировал в её глубинах, будто замер, затаился. Не гас, нет. Скорее наблюдал.

– Живы? – Лёха откашлялся, выплёвывая комок чёрной слизи. Его труба была погнута, как подраненный зверь.

– Пока что, – Машка протёрла нож о ржавый борт грузовика, вросшего в землю по ступицы. Её взгляд, острый как её клинок, впился в меня. – Но обещание насчёт сердца всё ещё в силе, Аю. Ты чуть не похоронил нас там вместе со своей сырной истерикой.

– Не моя истерика, Маш, – я пошарил в кармане, где раньше лежал сыр. Только пыль, холодная и безжизненная. Лапа горела, будто я сунул её в плазменный резак. – Он… знал, что делает. Или заставил меня знать.

– Говоришь, как тот учёный из тени, – буркнул Лёха, косясь на завал. Оттуда всё ещё валил дым, странно-синий, с запахом озона и гниющей органики. – Растворился в синеве, помнишь?

Помнил. Обрывки чужой памяти всё ещё царапались в голове. Человек… нет, бывший человек, кричащий в пустоту экранов, пока Грязнуля не втянула его в себя. Как сыр втягивал меня.

– Кристалл мёртв, – констатировал я, глядя на дым. – Но Грязнуля… Она не просто дышит. Она переваривает.

– Переваривает Башню? – Машка нахмурилась.

– И сыр. И всё, что было внутри. Или кого.

Шустрик внезапно зашипел, встав на задние лапки. Его крысы замерли, уши торчком, ноздри дрожали, ловя незримую угрозу. Не запах. Не звук. Отсутствие.

Гул Грязнули стих. Не плавно, а как обрезанный ножом. Остался только тихий, назойливый звон в ушах да стук собственного сердца. Даже вечный ветер, гоняющий по свалке клочья полиэтилена, замер. Воздух стал тяжёлым, липким, как смола.

– Что – начал Лёха, но Машка резко махнула рукой, заставив замолкнуть.

Из провала выползла струйка того самого сине-чёрного дыма. Она не рассеивалась, а плыла по воздуху, извиваясь, как змея. Не к нам. Мимо. К ближайшей груде ржавых корпусов – спрессованных «Жигулей» эпохи до-Сети. Дым коснулся металла.

Ржавчина зашевелилась. Не осыпалась, а именно пошевелилась, как кожа. Потом из неё, плавно, без усилия, вытянулась рука. Не из проводов, как тени в пещере. Из самой ржавчины, металла и грязи. Грубая, бесформенная, но явно рука. Она легла на корпус, и под ней металл прогнулся, как пластилин. Потом появилась вторая. И что-то начало вытягиваться из кучи хлама. Фигура, лишённая чётких очертаний, словно слепленная из жидкой грязи и окислов слепым скульптором. Голова? Намёк. Глаза? Две точки тускло-синего света, холодные и бездонные, как звёзды в мёртвой вселенной.

Оно не смотрело на нас. Оно смотрело сквозь нас. И знало.

– Э-это новое? – Лёха сглотнул, сжимая свою помятую трубу. Голос его дрожал, но не от злости, как у Машки. От первобытного ужаса перед тем, что не вписывается ни в один код, ни в один закон ржавого мира.

– Не тень, – прошептала Машка. Её нож был наготове, но в её позе читалась неуверенность. Как резать то, что не имеет плоти? Как бить то, что, кажется, не здесь?

– Оно из обломков, – сказал я, чувствуя ледяной холод в груди. – Из того, что осталось после сыра и кристалла. Из пустоты, что они оставили. Грязнуля родила… это.И оно знает наши имена.

Фигура сделала шаг. Не пошла, а перетекла вперед, оставляя на земле влажный след, пахнущий озоном и забвением. Её синие точки-глаза скользнули по мне, по Машке, по Лёхе. Остановились на Шустрике. Крысёнок жалобно запищал и нырнул в ближайшую щель, его стая рассыпалась, как брызги.

Тогда оно заговорило. Не голосом. Не шепотом теней. Звук родился внутри черепа, обходя уши, будто игла, вонзаемая прямо в мозг. Тихий, монотонный, лишённый эмоций, но от этого в тысячу раз ужаснее.

АЮ. МАШКА. ЛЁХА. КЛЮЧИ. РАЗРУШЕНЫ. ПУСТОТА ТРЕБУЕТ НАПОЛНЕНИЯ.

Боль ударила в виски, я чуть не рухнул. Лёха застонал, схватившись за голову. Даже Машка вздрогнула, будто её ударили током.

– Отвали! – выдохнула она, но в её голосе впервые слышалась не злость, а растерянность. Как драться с мыслью?

ВЫ СОЗДАЛИ ПУСТОТУ. ВЫ СТАНЕТЕ ГЛИНОЙ. ВЫ ПОСТРОИТЕ НОВОЕ. ИЛИ…

Фигура подняла свою грязевую руку. Ржавые обломки вокруг неё – болты, шестерни, обрывки проводов – вдруг зависли в воздухе. Задрожали. Нацелились.

…РАССЫПЛЕТЕСЬ.

Лёха первым пришёл в себя. Его рёв, полный боли и ярости, разорвал гнетущую тишину.

– МАШКА! УВОДИ АЮ! – Он рванул вперёд, не к фигуре, а к огромной, полузасыпанной бетонной плите, торчащей рядом. Его труба со скрежетом впилась в рыхлую землю под ней. Мускулы налились кровью, жилы на шее встали колом. Он поднимал плиту. Нечеловеческим усилием, рожденным отчаянием и страхом за своих.

– ЛЁХА, НЕТ! – закричал я, но было поздно.

Ржавые снаряды рванули к Лёхе. Машка, как тень, метнулась к нему, нож мелькнул, отбивая несколько болтов с искрами. Но их было слишком много. Один вонзился Лёхе в плечо, другой оставил кровавую полосу на бедре. Он зарычал, но не остановился. Плита с рокотом оторвалась от земли.

Фигура из ржавчины повернула свои синие точки к Лёхе. Казалось, она заинтересовалась.

СИЛА. НЕЭФФЕКТИВНА. НО… ИНТЕРЕСНО.

Лёха, истекая кровью, занес плиту над головой, готовясь обрушить её на это… нечто.

– Бежим! – Машка схватила меня за шиворот, таща от эпицентра. Её глаза горели. Не злостью. Жаждой выжить. – Сейчас, пока оно смотрит на дурака!

Я бросил последний взгляд на Лёху, на его титаническую, обречённую фигуру на фоне рвущегося к нему облака ржавого смерча и безликой твари из пустоты. Грязнуля молчала. Синий свет вдалеке мерцал. А в голове, поверх гула страха, чётко звучало:

АЮ. ТЫ БУДЕШЬ СЛЕДУЮЩИМ.

Мы рванули в лабиринт металлолома, оставив Лёху наедине с воплощением новой, непостижимой и голодной Пустоты, что родилась из пепла нашей мечты сломать Грязнулю. И знание – оно уже знало, где мы. Оно знало всё.