БОСТОНСКИЕ БЛИЗНЕЦЫ. Глава 25: Давид и Голиаф⁠⁠

Майкл шел по лесной тропе, и каждый шаг отдавался вспышкой в сломанных ребрах. Лицо превратилось в пульсирующую маску боли, но в голове была странная, почти пугающая ясность. Боль не мешала — она выжигала всё лишнее, оставляя только голый расчет.

«Он думает, что я — мусор, который можно выбросить в кювет. Думает, что за пятьсот баксов и пару ударов я поползу просить прощения», — думал Майкл, сплевывая кровь на сухую хвою.

Дело было уже не в деньгах. Казарян показал, что правил нет. А значит, Майклу нужен был тот, кто умеет строить свои правила. Он вспомнил первый курс в Бостонском колледже. Пока другие студенты зубрили молитвы, они с Александром Бароне в задних рядах библиотеки изучали механизмы власти и капитала. Майкла вышибли за драку через год, Бароне остался, но та странная связь — понимание того, что мир устроен сложнее, чем кажется — никуда не делась.

Добравшись до заправки, Майкл зашел в телефонную будку. Монеты звякнули в прорези. Голос Бароне в трубке был спокойным, будто они расстались только вчера.

— Александр? Это Майкл. Мне нужно, чтобы ты посмотрел на одну шахматную доску. Она в крови, но фигуры еще стоят.

Кафе «Эль Чапала» в Роксбери встретило его запахом дешевого табака и жареного лука. Майкл зашел, прижимая локоть к ребрам. За стойкой возилась молодая латиноамериканка — яркая, с внимательными глазами. Она тут же заметила его состояние.

— Эй, парень, ты выглядишь так, будто тебя переехал поезд, — она вышла из-за стойки, вытирая руки о передник. — Садись в углу, я принесу лед. Меня зовут Лори.

— Спасибо, Лори, — выдавил Майкл. — Я жду друга.

Через десять минут дверь скрипнула. Вошел Александр Бароне — в пальто, которое стоило больше, чем вся мебель в этом кафе, и с тем самым взглядом, который видел людей насквозь. Следом за ним шел высокий афроамериканец с тяжелыми плечами и лицом, на котором не было ни тени улыбки.

— Майкл, ты всегда умел выбирать аксессуары. Гематома тебе к лицу, — Бароне сел напротив, даже не поморщившись от запаха кухни. — Знакомься, это Малколм Джексон. Его отец работает на нашу семью, а сам он — единственный человек в этом районе, чьему слову я верю.

Малколм кивнул Лори — по тому, как они переглянулись, Майкл понял, что они пара.

— Рассказывай, Майк, — Малколм сел рядом. — Александр сказал, у тебя проблемы с Казаряном. Это серьезно. Этот мерзавец не знает тормозов.

Майкл коротко изложил суть: унижение в кафе, лес, пятьсот долларов, которые превратились в смертный приговор.

— Я хочу, чтобы он исчез, — закончил Майкл. — Тихо. По закону или против него — мне плевать.

— Долг в пятьсот долларов не стоит такой подготовки, Майкл, — Александр задумчиво вертел в руках кофейную ложечку. — Но оскорбление человека, который умеет думать — это дорогой десерт. Мал, что скажешь? Тебе ведь тоже не нравится, как Казарян мутит воду в округе?

Малколм долго молчал.

— Я помогу, только если мы не будем пачкать руки в крови, — наконец сказал он. — У него семья, дети. Мы сделаем это чисто. Выбьем у него почву из-под ног.

План заработал не по будильнику, а по законам алчности. Майкл просто хотел видеть, как рушится мир человека в красной шелковой рубашке.

Александр Бароне не верил в случайности. Для него мир был системой уравнений, где переменными выступали человеческие пороки. Казарян был переменной «Greed» — жадность. В 1974 году эта переменная в Бостоне имела конкретный вектор: Аляска.

Строительство Транс аляскинского нефтепровода превратило северный штат в новую Эльдорадо. Газеты кричали о рабочих, зарабатывающих по тысяче долларов в неделю, и о дельцах, сколачивающих миллионы на пустых скалах. Казарян, чье честолюбие давно переросло обшарпанные стены его кафе в Чайнатауне, грезил о «большом входе».

— Ты понимаешь, Майкл, — говорил Александр через два дня, когда они сидели в его кабинете, заставленном редкими изданиями Камю и Драйзера. — Такие, как Арам, не боятся полиции. Они боятся выглядеть неудачниками. Мы дадим ему шанс стать победителем, а потом заберем у него всё, включая право находиться на этой земле.

Бароне начал партию. Через посредников — людей, которые даже не знали имени заказчика — в окружение Казаряна была заброшена наживка. Это была тонкая работа в духе классических схем «Sting». Сначала в кафе «Эль Чапала» зашел «случайный» клиент, изрядно выпивший, но сохранивший при себе толстую папку с геологическими отчетами. Потом в порту, где Казарян имел свои интересы, пошли слухи о некоем Артуре Стерлинге.

Стерлинг был старым другом отца Бароне — разорившимся аристократом с безупречными манерами и лицом, которому хотелось верить. В плане Бароне он играл роль «загнанного в угол льва». Стерлинг якобы владел паем в золотоносном участке в районе Фэрбанкса, но из-за конфликта с налоговой и бракоразводного процесса был вынужден ликвидировать актив за наличные и «вчера».

Майкл наблюдал за процессом со стороны. Ему было велено не показываться Казаряну на глаза. Малколм же стал глазами и ушами операции. Через своих людей в доках он следил за каждым шагом Арама.

На пятый день Казарян клюнул. Жадность пересилила осторожность. Сумма сделки — семьдесят тысяч долларов. Огромные деньги для Роксбери, но копейки за «вход в долю» на Аляске.

У Казаряна не было таких денег в сейфе. И это было частью расчета Бароне. Араму пришлось обратиться к «тихим людям» из Гринвича — посредникам, которые работали с общаком семьи Патриарка.

— Патриарка даже не узнает о существовании Казаряна, — объяснял Бароне Майклу, потягивая кофе из тонкого фарфора. — Но те, кто дадут ему деньги под его слово, будут рвать его на части, если он прогорит. Они боятся Рэймонда больше, чем бога. Если Казарян не вернет долг, он станет для них не просто должником, а угрозой их собственной безопасности.

Переговоры прошли в закрытом клубе «Сомерсет», куда Стерлинг ввел Казаряна как гостя. Среди дубовых панелей и запаха дорогого табака Арам в своей красной рубашке выглядел нелепо, но он чувствовал себя королем. Он видел перед собой испуганного джентльмена, готового отдать «золотую жилу» за бесценок.

Когда семьдесят тысяч в потрепанных банкнотах перекочевали в портфель Стерлинга, Бароне нажал на вторую педаль.

Деньги разделились мгновенно. Стерлинг получил свою долю и билет до Лондона. Бароне забрал тридцать тысяч — на «операционные расходы». Майкл получил три с половиной тысячи — свои пять процентов.

— Это твоя плата за терпение, — сказал Александр, передавая конверт. — А теперь смотри, как падает карточный домик.

В тот же вечер Малколм организовал анонимный звонок в Бостонское отделение Налогового управления (IRS). Инспектор, давно «сидевший на зарплате» у структур, связанных с Бароне, получил не просто наводку, а готовое досье на Казаряна. Там было всё: неучтенная выручка кафе, махинации с налогами на зарплату и, самое главное, резкий вброс крупной наличности, которую Казарян не мог объяснить.

Одновременно с этим Бароне через иммиграционного офицера вскрыл старое дело. Выяснилось, что при въезде в страну Казарян «забыл» упомянуть о мелком уголовном деле на родине. В обычное время на это закрыли бы глаза за пару сотен, но, когда за делом следит человек калибра Бароне, закон становится безжалостным.

На седьмой день Казарян отправил телеграмму своему человеку на Аляску. Ответ пришел через три часа: «Участок — мерзлая глина. Никакого золота. Стерлинг в реестрах не значится. Нас кинули».

В ту же минуту в кафе к Казаряну зашли налоговики. Пока они описывали его имущество, на улице уже дежурили люди в темных плащах — те самые посредники мафии. Они узнали о провале аферы раньше, чем Арам успел придумать оправдание. Срок возврата денег Патриарки истекал через сорок восемь часов, а у Казаряна не осталось даже кофемашины.

Казарян стоял перед судейской трибуной, словно оглушенный тяжелым обухом. Он вглядывался в пространство, его взгляд, мутный и невидящий, бессмысленно скользил по лицам присяжных, по тяжелым дубовым панелям зала, по пылинкам, танцующим в солнечном луче. Он не понимал, как за одну неделю его жизнь, которую он строил годами, превратилась в пепел. Налоги, долги, Аляска... всё смешалось в один липкий кошмар.

Он медленно повернул голову, ища хоть какое-то знакомое лицо, и вдруг его взгляд споткнулся о фигуру в последнем ряду. В самом углу зала, наполовину скрытый тенью, сидел Майкл. Он был спокоен, на его лице не было ни радости, ни торжества — только холодное, бесконечное равнодушие.

В этот миг в голове Казаряна весь пазл сложился с оглушительным щелчком. Он вспомнил лес, вспомнил свои слова о том, что правил нет, и понял, кто был архитектором его падения. Этот парень, которого он избил и выбросил в кювет, вернулся и методично демонтировал его империю, винтик за винтиком.

Казарян не выдержал. Он вскочил, нарушая тишину зала, и его голос сорвался на яростный рык: — Это ты! Это ты всё подстроил, ублюдок!

Судья неистово колотил молотком, требуя порядка, но Арам уже ничего не слышал. Он смотрел на Майкла, который спокойно поднялся и направился к выходу, не удостоив врага даже словом.

— Ты думаешь, выиграл? Я найду тебя, Брэнифф! Ты пожалеешь! — кричал Казарян, пока приставы волокли его к выходу.

Майкл шел по мраморному полу суда, и его шаги звучали ровно и уверенно. Угрозы Казаряна были лишь шумом ветра за окном.

Момент депортации стал странным финалом. Майкл издалека наблюдал, как Казаряна ведут к трапу. Бывший «король» шел с каменным лицом, осознавая, что его жизнь в Америке закончена. Когда самолет скрылся в осенней дымке, Майкл остался сидеть на старой скамье у причала. Вода лениво лизала сваи, словно приветствуя победителя.

Он достал пачку «Лаки Страйк», закурил и, глядя в небо, тихо произнес: — «It’s Toasted! Kazaryan!»

Мир на мгновение замер, признавая его триумф. Сигарета в пальцах была символом завершенной главы. Казарян ушел в небытие, его власть была прахом. Майкл знал, что впереди новые битвы, но сегодня он позволил себе почувствовать вкус чистой победы.

После всего Майкл нашел убежище на маяке «Boston Light», у своего дяди Гарри. Маленький скалистый остров, окруженный холодным Атлантическим заливом, стал его кельей. Здесь была только тишина, ветер и ритмичный гул волн.

Гарри, старый морской волк, принял племянника без лишних слов. Он знал, что на маяк не едут за разговорами. Три дня Майкл провел в созерцании горизонта и реве шторма. Уединение помогло ему увидеть правду: во всех бедах виноваты были не только враги, но и его собственные решения. Его амбиции, его желание контролировать всё привели к этому хаосу.

Вечером третьего дня Майкл сидел на каменной скамье у подножия башни. Гарри, попыхивая сигарой, молча стоял рядом. Майкл выдохнул густой дым своей «Лаки Страйк».

— Они идиоты, дядя Гарри, — негромко сказал он, глядя на закат. — Но они мои идиоты.

Гарри усмехнулся, стряхивая пепел в океан: — Так бывает, Майк. Мы винтим жизнь так криво, что сами потом удивляемся результату. Главное — знать, в какую сторону крутить дальше.

Майкл кивнул. — Я прощу их. Но пусть думают, что это исключительно из благородства. Или потому, что у меня просто нет сил на новый план.

Гарри рассмеялся: — Ты умеешь сделать даже прощение циничным, Майк.

Покидая маяк на следующий день, Майкл чувствовал, что груз наконец оставил его. Он был готов вернуться. «Близнецы» еще услышат от него немало желчи, но в глубине души он знал: он уже их простил.