Битва за Тандыр, или Ферганский джан из Уфы⁠⁠

Дорогие Пикабушники, мы все разные, но нас всех объединяет эта платформа. И мне хотелось бы, чтобы прочитав эту историю, вы поняли: всё и вся — внутри вас. И любовь, и ненависть, и красота, и богатство. Но самое главное — среди любого знойного дня оставаться человеком с его неистребимой жаждой жизни, желанием продлить свои годы и продлиться в детях.

Об этом — мой сегодняшний рассказ.

Утро началось со штиля в холодильнике — вчера вечером мы вернулись с дачи и подчистую выволокли всё съестное из нашего всеми любимого «беленького склада». Что делать, кушать-то хочется, да и готовить на неделю вперёд всё равно надо. Вот и пошла я за продуктами. Первое дело, конечно, хлеб — он ведь всему столу голова. А что купить? Конечно, всеми любимые лепёшечки, которые где продают, там сразу и готовят, с пылу с жару.

А в нашем районе Уфы как раз ведётся тихая, но беспощадная «война тандыров». Пекарен на пятачке у рынка — как грибов после уфимского дождя. Но качество, извините, у всех разное. У одних лепёшки получаются похожими на резиновую подошву для берцев — жуёшь и тренируешь челюсть. У других — пресный блин, который уныло грустит на витрине.

Но в малюсеньком тамбуре прямо на входе в крытый рынок работает один Мастер. Именно так, с большой буквы. Его лепёшки — это не просто углеводы, это преступление против любого фитнеса. У них идеальная, хрустящая, глянцевая корочка, правильный канонический узор от чекича по центру и такой аромат, что сытый человек теряет волю, а голодный — готов продать душу за один только хруст кунжута.

Я хожу только к нему. И каждый раз честно говорю:
— Слушайте, ваш хлеб — лучший в городе. У других не то. А у вас — настоящее волшебство.

Мастер — парень скромный, весь в муке, только восточные усики в ниточку еле виднеются. Улыбается, глазами так тепло смотрит и отвечает с мягким акцентом:
— Э-э, ханум, спасибо! Какой волшебство? Мука, вода, соль и капелька уважения к тесту, больше ничего!

Сегодня я решила, что пора прекращать эту анонимность. Надо же познакомиться с человеком, который трижды в неделю срывает мою диету.
— Как зовут-то вас, Мастер? — спрашиваю, принимая из его рук обжигающий, завёрнутый в крафтовую бумагу диск.
Он назвал имя, но, честно скажу, длинное восточное имя из моей головы от жары сразу вылетело. Зато намертво запечатлелось окончание, которое он добавил с особенным уважением:
— …джан. Можно просто — Алишерджан.

«Джан» на Востоке — это же не просто приставка. Это «душа», это «дорогой».
— А откуда приехали, Алишерджан? — полюбопытствовала я.
— Из Ферганской долины, ханум, — отозвался он. — Сам узбек, а вырос в Киргизии, в Кадамжае. Там у нас всё перемешано!

И тут Уфа вокруг меня куда-то испарилась. Пыльный тамбур, жужжание строительной пилы на верхнем этаже, базарная суета — всё исчезло. Меня будто волной горячего воздуха швырнуло назад, в ту далёкую пору, когда на первом курсе университета мы сыграли свадьбу и отправились в наше первое свадебное путешествие

— В Кадамжае?! — я замерла с горячей лепёшкой в руках. — А ведь моя первая семейная поездка была именно туда, к сестре мужа! Приехали мы в Ферганскую долину глубокой ночью. Такси на вокзале в Фергане взяли, знали только адрес, а водитель ведь — не всевидящее око, чтобы в темноте незнакомую локацию с ходу определить. Плутали долго по посёлку, поспрашивали то там, то сям у местных. И меня тогда до глубины души поразило, как чужие люди, вышедшие к нам в ночную прохладу, говорили: «Если сейчас впотьмах не найдёте дом — бросайте поиски, идите к нам ночевать! Чай попьём, поспите, а утром вместе всё найдём».

Надо было видеть лицо Алишерджана. У него в руке замерла длинная деревянная лопатка для тандыра. Он посмотрел на меня так, будто я только что призналась, что мы вместе учились в одном классе.
— Да ладно?! — почти вскрикнул он, и его лицо озарилось таким светом, что затмило уфимское солнце. — Ханум, да у меня в Кадамжае родной дядя живёт! А я в школу ходил через две улицы от автостанции! Вы правда там были?!

И всё. Мешки границ, паспортов, таможен и политических докладов, в которые нас всех завязали после девяносто первого года, порвались в одну секунду. Оказалось, что связь людей из СССР не заглохла. Она просто ушла в подполье, затаилась в памяти, в запахах, в хрусте хлеба. Мы стояли посреди башкирской столицы — узбекский парень в белом фартуке и я — и наперебой вспоминали ферганское солнце, вкус тамошних абрикосов и ту невероятную ночную душевность, когда каждый незнакомец готов был открыть дверь твоему заплутавшему такси. У нас обнаружилось столько общего, будто мы всю жизнь прожили на соседних улицах, просто временно разъехались.

Это и есть тот самый «русский характер», о котором нам твердили в школе. Только шире, глубже — наш, общий, советский характер. Когда человек человеку — не потребитель и не конкурент, а земляк по одной большой, тёплой и когда-то общей родине. Характер, в котором жива жажда жизни, открытость и искреннее уважение к чужому труду.

Алишерджан, сияя как начищенный медный кувшин, решительно вытащил из печи ещё одну лепёшку — самую пышную, с пылу с жару.
— Это вам, ханум! От меня. Как ферганской! За Кадамжай! Денег не надо, обидишь!

Я шла домой, бережно прижимая к себе две горячие лепёшки. Отломила хрустящий край, зажмурилась от удовольствия и подумала: мы можем менять валюту, гражданство и адреса. Но пока мы способны вот так, у случайного прилавка, развязать свои внутренние мешки со страхами и открыться друг другу — мы остаёмся людьми. Мы продлеваемся в этой памяти. И связь наша — неистребима.