Белый⁠⁠

Банду Черепа знали все. Не уважали — знали. Разница: уважают тех, кто играет по правилам, даже плохим. Череп не играл — Череп жрал. Территорию, людей, ресурсы. Восемь человек — отморозки с большой земли, пришедшие в Зону не за артефактами, а за тем, что проще: отнять у того, кто нашёл. Классическая схема — засада на маршруте, шмон, пуля в затылок, если жертва дёргается. Чистая, тупая, эффективная жестокость.

Череп — здоровый, бритый, с татуировкой на шее — череп, конечно, что ещё — был из тех, кого Зона не меняет. Зона меняет всех: делает тише, внимательнее, осторожнее. Череп — не менялся. Был мясником — остался мясником. Только мясо стало другим.

И у Черепа был попугай.

---

Какаду. Белый, хохлатый, с жёлтым гребнем и чёрными глазами. Сидел у Черепа на плече — всегда, в любой ситуации: на марше, на привале, на засаде. Не улетал, не боялся выстрелов. Сидел, как вырезанный из камня, повернув голову, и — смотрел.

Сталкеры, которые выжили после встречи с бандой, говорили про попугая. Все. Не про Черепа, не про стволы, не про жестокость — про попугая. «Белая тварь на плече, — говорил один, морщась, как от зубной боли. — Смотрит. Прямо в тебя. Как будто — считает.» Другой: «Мне снился потом. Неделю. Не Череп — птица. Сидит и молчит. И от этого молчания — хуже, чем от крика.»

Я слышал эти рассказы и — не придавал значения. Попугай. Экзотическая причуда бандита. В Зоне и не такое бывает — один сталкер таскал с собой хомяка, другой — рыбок в банке. Попугай — ладно. Странно, но — ладно.

Пока не столкнулся сам.

---

Нас было четверо. Я, Фитиль, Борода и Жук — молчаливый сталкер из одиночек, худой, жилистый, с лицом, на котором ничего не написано, потому что всё — стёрто. Жук ходил по Зоне двенадцать лет и за эти годы сказал, наверное, слов триста. Зато — стрелял так, что Лёха при жизни говорил: «Жук — единственный, за чьей спиной я бы закурил.»

Шли с Янтаря на Росток. Стандартный маршрут, днём, четверо — безопасно. Вчетвером по Зоне — как вдесятером в другом месте: четыре пары глаз, четыре ствола, четыре шанса заметить то, чего не заметишь один.

Засаду пропустили все четверо.

---

Череп умел одно — прятаться. Не как сталкер, не как зверь. Как паук. Его люди сидели в развалинах у дороги — в стенах, в подвалах, в щелях, которые не просматриваются ни с какой стороны. Сидели — тихо, без единого звука, без единого блика на стволе. Профессионально. Восемь стволов, направленных на нас, и мы — шли прямо в перекрёстный огонь, как в открытую дверь.

Первый выстрел — Борода. Пуля попала в рюкзак, в бронепластину, — Борода носит пластину в рюкзаке, паранойя, которая спасла ему жизнь. Удар свалил его с ног, но — живой.

Секунда — и всё стало другим.

Фитиль — упал, откатился, залёг. Жук — исчез. Именно исчез — был рядом, и вот его нет, как будто провалился сквозь землю. Через секунду я услышал его автомат — слева, из канавы, короткими, точными. Жук — работал.

Я — упал за бетонный блок. Пули — в бетон, в землю вокруг, в воздух над головой. Много пуль. Восемь стволов — это много. Это — стена огня, через которую не пройти и за которой не высунуться.

Борода — лежал, не двигался. Живой — я чувствовал — но оглушённый, выбитый из реальности ударом.

— Фитиль! — крикнул я. — Бороду тащи!

— Не могу! Простреливается!

Простреливалось — всё. Череп выбрал место идеально: открытое пространство, одна дорога, развалины с обеих сторон. Перекрёстный огонь. Мы — в центре. Как на сковороде.

---

И тогда я увидел попугая.

Белый. На стене разрушенного дома, метрах в тридцати. Сидел на обломке кирпичной кладки, ярко-белый на сером фоне, как клякса молока на бетоне. Хохолок — поднят. Голова — повёрнута.

Смотрел на меня.

И — моё чувство, то, которому нет названия — взвыло. Не так, как при погоне, не так, как при Пастухе. Иначе. Глубже. Тоньше. Как будто кто-то провёл ногтем по стеклу — внутри моей головы.

Попугай. Белый какаду. Сидит на стене и смотрит. Вокруг — стрельба, крики, пули. А он — сидит. И смотрит.

Чёрные глаза. Круглые, блестящие, без зрачка — как у птицы на Болотах, той, белой, которая дралась с пси-собакой. Только — другие. Те были горячие. Эти — холодные. Как два чёрных камня на дне колодца. Как два отверстия, через которые смотрит — что-то.

---

Жук стрелял. Фитиль стрелял. Я стрелял — из-за блока, короткими, по вспышкам. Один из бандитов — вскрикнул, замолчал. Жук — попал. Семь стволов. Лучше, но — не намного.

И — я не мог сосредоточиться. Попугай. Белый, на стене. Смотрел — и мой мозг, мои мысли, моё чувство — путались. Как помехи на радио. Как статика на экране. Я думал одно — и мысль соскальзывала. Начинал действие — и руки медлили. Я — Тихий, который чувствует аномалии, который читает будущее, который входит в контролёров и латает код — я не мог думать.

Попугай — мешал.

Не пси-волной. Не давлением. Чем-то — другим. Чем-то, чего я раньше не встречал. Как будто птица — создавала вокруг себя поле. Не пси — анти-пси. Поле, в котором — не работало. Ничего — не работало. Моё чувство — глохло. Мои способности — гасли. Как будто кто-то накрыл меня колпаком — непрозрачным, глухим.

Я не чувствовал аномалий. Не чувствовал людей. Не чувствовал Фитиля, Бороду, Жука. Не чувствовал — себя. Слепой, глухой, пустой — я был обычным человеком. С автоматом, за бетонным блоком, под обстрелом.

Обычным.

Впервые — с тех пор, как помню.

---

Это было — страшно. Не стрельба — это. Потерять то, чем я являюсь. Остаться — голым. Без чувства, без знания, без того шестого-седьмого-десятого, которое заменяет мне память, прошлое, имя. Без — себя.

Попугай сидел на стене и смотрел, и его чёрные глаза были — дырами. Не метафора — буквально. Я видел: вокруг птицы — пустота. Информационная, энергетическая, какая угодно — пустота. Как будто попугай — воронка, которая всасывает всё необычное, всё аномальное, всё — зоновское — и гасит. Обнуляет. Стирает.

Антианомалия.

Я слышал о таком — слухи, байки, из тех, в которые не верят. Говорили: в Зоне есть — обратное. Не только мутации, аномалии, чудеса — но и то, что их отменяет. Чёрные дыры для странного. Места — или существа — рядом с которыми Зона перестаёт быть Зоной. Артефакты не работают, мутанты становятся просто зверями, контролёры — просто калеками. И сталкеры, у которых есть что-то сверх обычного — теряют это.

Попугай был — таким. Живая антианомалия. Птица, которая гасила — всё.

Вот почему Череп — не менялся. Вот почему Зона его не трогала, не ломала, не учила. Попугай — защищал. Не от мутантов, не от аномалий — от Зоны. От того, что Зона делает с людьми — меняет, точит, перемалывает. Череп ходил по Зоне с белым какаду на плече — и Зона — не могла его коснуться.

И меня — не могла. Пока птица — смотрела.

---

Фитиль кричал. Что-то — не слышал, пули, бетонная крошка. Борода — шевелился, приходил в себя. Жук — стрелял, молча, методично. Ещё один бандит — замолчал. Шесть стволов.

Но мы были прижаты. Фитиль — за камнем, без возможности двинуться. Борода — на открытом месте. Жук — в канаве, с ограниченным сектором. Я — за блоком, слепой и глухой.

Мне нужно было — думать. Как обычный человек. Без чувства, без знания, без подсказок. Голова, глаза, уши — и больше ничего.

Обычный человек — что бы он сделал?

Обычный человек — посмотрел бы. Глазами. На позиции противника, на сектора обстрела, на возможные укрытия. Обычный человек — посчитал бы. Шесть стволов, четыре позиции, расстояние, угол, время перебежки. Обычный человек — решил бы. Не чувством — умом.

Я — попробовал.

---

Позиции бандитов: двое — справа, в окнах второго этажа. Двое — слева, за стеной, на уровне земли. Двое — впереди, за остовом грузовика. Два трупа — Жук. Итого — шесть стволов, три направления.

Борода — в пяти метрах, за моим блоком — мёртвая зона для правого фланга. Если Фитиль прикроет слева, я — смогу дотянуться. Жук — канава, уходящая правее. Если он продвинется вдоль канавы — выйдет во фланг тем, кто за грузовиком.

Я — за блоком. Если — быстро — перебежать к Бороде, затащить за блок, потом — дым? Нет, нет дымовой гранаты. Есть — болты. Болты в кармане, горсть. Бесполезные. Или —

Нет. Не бесполезные.

— Жук! — крикнул я. — Канава! Вправо! Во фланг!

Жук — не ответил, но через три секунды я услышал — шорох. Двигается. Молча.

— Фитиль! Прикрой левый!

— Понял!

Фитиль — очередь по левому флангу, длинная, заградительная. Бандиты слева — пригнулись. Секунда.

Я — вскочил. Пять метров до Бороды. Бежал — как обычный человек, без чувства, без предвидения, без знания, попадут в меня или нет. Бежал — и пули свистели, и одна — дёрнула куртку на плече, прошла по касательной, ожог, — и я схватил Бороду за разгрузку и потащил.

Тяжёлый. Борода — тяжёлый мужик, центнер с рюкзаком. Я тащил — на руках, которые у обычных людей болят и устают, ногами, которые у обычных людей подгибаются от веса, спиной, которая у обычных людей — ломается.

Дотащил. За блок. Борода — в укрытии. Я — рядом, хватая ртом воздух, с горящим плечом и руками, которые — тряслись.

Вот как это — быть обычным.

---

Жук вышел во фланг. Автомат — из канавы, короткие, точные. Бандит за грузовиком — дёрнулся, упал. Второй — развернулся на Жука, и в этот момент — Фитиль, маленький, вёрткий, — поднялся и побежал. Не к укрытию — к левому флангу. Прямо на них. С автоматом от бедра, крича что-то нечленораздельное, — Фитиль, который просачивается, Фитиль, который никогда не кричит, — бежал и стрелял, и бандиты — опешили.

На секунду. Секунда — Жук снял ещё одного. Четыре ствола.

Я стрелял — по окнам второго этажа, не прицельно, но достаточно, чтобы прижать. Борода — очнулся, дополз до блока, нащупал автомат. Пять стволов на четыре. Но — не прижаты. Уже — не прижаты.

---

Попугай — всё это время — сидел на стене и смотрел.

И тогда — Череп. Я его увидел — впервые, воочию. Здоровый, бритый, с татуировкой, с автоматом в руках. Стоял в проёме — первый этаж, правый фланг. Рядом — двое его. Четвёртый — наверху, в окне.

Череп — не стрелял. Стоял и — оценивал. Считал. Три трупа — из восьми. Перекрёстный огонь — потерян. Фитиль — на фланге. Жук — в канаве. Невыгодно. Черепу — невыгодно.

Он свистнул. Коротко, резко — и попугай взлетел. Со стены — на плечо, привычным движением, как садится дрессированная птица. Сел. Сложил крылья. Повернул голову — ко мне.

И — улыбнулся.

Нет. Попугаи не улыбаются. У попугаев — клюв, жёсткий, неподвижный. Но этот — я видел, я уверен, я — видел — этот раздвинул клюв, и в щели между верхней и нижней половиной показалось что-то — не язык, не зубы. Чернота. Глубокая, бездонная, как в колодце. Как в тех глазах. Птица открыла клюв — и внутри была — тьма.

Не темнота — тьма. Та, которая не является отсутствием света. Та, которая — присутствие. Чего-то. Обратного.

Череп — отступил. Его люди — отступили. Быстро, организованно, как отступают профессионалы: прикрывая друг друга, не поворачиваясь спиной. Ушли — в развалины, в щели, в стены.

И — с ними — попугай. Белый, на плече, с закрытым клювом, с чёрными глазами.

И когда птица исчезла за стеной — мир вернулся.

---

Как включили свет. Как сняли колпак. Как — вдохнул после того, как долго не дышал.

Моё чувство — вернулось. Одним ударом, целиком: аномалии — здесь, здесь, здесь, — люди — Фитиль слева, Жук справа, Борода рядом, — мутанты — далеко, не угроза, — будущее — чисто, Череп уходит, не вернётся, — всё. Всё — на месте. Как будто — не пропадало.

Но — пропадало. И я помнил — каково это. Каково — без. Каково быть — обычным. Каково бежать под пулями, не зная, попадут или нет. Каково тащить Бороду, не чувствуя, где опасность. Каково — думать. Просто — думать. Головой. Как все.

---

Мы сидели в укрытии. Борода — приходил в себя. Синяк на спине — с тарелку, но пластина — выдержала. Фитиль — целый, ни царапины. Жук — целый, молчаливый, перезаряжал магазин. Я — царапина на плече, ожог от касательной, ерунда.

Живые. Все четверо. Еле — но живые.

— Тихий, — сказал Фитиль. — Что это было?

— Засада.

— Нет. Не засада. Ты — был другой. Ты — не знал. Обычно ты — знаешь. Куда упадёт пуля, откуда прыгнет снорк, когда пригнуться. Ты — знаешь. А тут — не знал. Я видел. Ты бежал к Бороде, и тебя чуть не убили, и ты — не уклонился. Ты всегда уклоняешься. Всегда. А тут — нет.

Я молчал. Потому что Фитиль — прав. Я — не знал. Не чувствовал. Не видел. Был — как все. И чуть не погиб — как все.

— Попугай, — сказал я.

— Что?

— Попугай Черепа. Белый. Он — гасит. Всё, что необычное. Всё, что зоновское. Рядом с ним — я обычный. Нет чувства, нет — ничего.

Фитиль смотрел на меня. Борода — смотрел. Жук — не смотрел, чистил автомат, но слушал.

— Птица? — сказал Борода. — Птица тебя — выключила?

— Да.

Тишина. Потом Борода — медленно, тяжело:

— Тихий. Если эта птица тебя выключает — она выключает всё. Артефакты, аномалии, мутантов. Рядом с ней — Зона не работает. Рядом с ней — Череп неуязвим. Ни аномалия его не возьмёт, ни мутант, ни — ты.

— Да.

— Это... — Борода потёр шею. — Это хуже любого мутанта. Мутант — понятный. А это — дыра. Дыра в Зоне. Живая, на плече у отморозка.

Жук — молча — кивнул. Первый раз за весь бой.

---

— Но — Тихий, — сказал Фитиль. Тихо. Как говорят, когда думают и боятся того, что думают. — Тихий. Ты же справился. Без — этого всего. Без чувства. Ты — тащил Бороду, командовал, стрелял. Как обычный. И — мы выжили.

Я молчал.

— Может — это не «выключает», — сказал Фитиль. — Может — это показывает. Что ты — можешь и без. Что под — всем этим — ты. Просто ты. Человек. Который — тащит друга. Который — бежит под пулями. Который — боится, и всё равно — бежит.

Я смотрел на Фитиля. Санька. Мелкий, вёрткий, с горящими глазами и белым пером в контейнере. Который сам — бежал на фланг, крича, с автоматом от бедра. Без всякого чувства, без всякого шестого-седьмого-десятого. Просто — бежал. Потому что надо было.

— Может, — сказал я.

Но внутри — в том месте, где живёт слово от мыши — что-то отозвалось. Тихо, тревожно. Потому что когда попугай смотрел — и внутри птицы была тьма — я узнал. Не птицу. Тьму. Ту, обратную, которая не является отсутствием. Которая — присутствие. Чего-то, что старше Зоны, старше колодца, старше дыхания земли. Чего-то, что — не хочет, чтобы земля дышала. Не хочет, чтобы антенна пела. Не хочет, чтобы дети играли за голубым забором.

Не хочет — чтобы я был тем, кто я есть.

Обратное.

На плече у бандита.

В клюве попугая.

---

Бармен — когда я рассказал, коротко, без подробностей — протёр стойку и сказал:

— Череп. С попугаем. Значит, правда.

— Что — правда?

— Старая байка. Ещё от первых ходоков. Что в Зоне есть — обратное. Не тёмное, не злое — обратное. Как минус к плюсу. Как тишина к звуку. Зона — создаёт. Обратное — гасит. Зона — меняет. Обратное — стирает. И обратное — тоже ищет. Тоже — ходит. Тоже — выбирает. Выбрало — Черепа. Выбрало — птицу. Или — птица выбрала.

Он помолчал. Налил мне чаю. Кружка — с трещиной. Свет — через трещину.

— Тихий. Если обратное — есть. И оно — тебя гасит. Значит — ты его противоположность. Значит — ты — то, что оно хочет погасить. А гасить — есть смысл только то, что — горит.

Я пил чай. И думал — нет, чувствовал: он прав. Я — горю. Чем — не знаю. Как — не знаю. Но — горю. И обратное — знает. И обратное — пришло. В виде белой птицы на плече мясника.

Как — это — по-зоновски. Свет — в детском саду, в колыбельной, в белом пере. Тьма — в клюве попугая на плече бандита. Всё — рядом. Всё — одновременно. И между ними — я. На стуле. С чаем. С трещиной в кружке.

Между — как всегда.

---

Череп ушёл. С попугаем, с остатками банды, — ушёл. Куда — неизвестно. В Зоне легко пропасть, если хочешь. А Череп — хотел. После трёх трупов — хотел.

Но — вернётся. Я это знал. Не чувством — умом. Обычным, человеческим, тем, который работал, когда всё остальное — не работало. Тем, который — оказывается — тоже неплохо работает. Когда нужно.

Вернётся — и птица будет на плече. И тьма — в клюве. И я — снова стану обычным, если окажусь рядом.

Обычным.

Странное слово. Раньше — пугало. Теперь — нет. Потому что обычный — это тот, кто тащит друга под пулями. Кто бежит на фланг с криком. Кто чистит автомат молча. Кто — не знает, попадут или нет, — и всё равно бежит.

Может, обычный — это не минус. Может — это основа. То, на чём всё остальное — стоит.

Может, попугай показал мне — фундамент.

А может — я себя утешаю. А тьма в клюве — настоящая, и она придёт ещё, и в следующий раз я не успею дотащить Бороду, и пуля пройдёт не по касательной.

Не знаю. Не чувствую.

Пью чай.

---

*Банду Черепа видели на Дикой территории через два месяца. Пятеро — вместо восьми. Попугай — на плече. Сталкеры обходят их широко — не из-за стволов, а из-за птицы. Говорят: рядом с ней — КПК глючит, артефакты гаснут, детекторы мертвеют. Один сталкер — из новых, не знающий — подошёл близко. Потом рассказывал: «Птица посмотрела на меня, и я забыл, куда шёл. Не — потерял ориентир. Забыл — зачем. Зачем иду, зачем в Зоне, зачем — вообще. Стоял и не мог вспомнить. Минуту, может, две. Потом они ушли, и — вспомнил. Всё вспомнил. Но — минуту — был — никем.» Его спросили: «А попугай?» Он задумался. Долго. Потом сказал: «Красивый. Белый. Как — ничего.» Его спросили: «Как — что?» Он не смог объяснить. Махнул рукой. Ушёл. На Ростоке рассказал Бармену. Бармен налил чаю, протёр стойку, помолчал. Потом сказал: «Белый, говоришь. Ну-ну.» И посмотрел на кружку с трещиной. На свет, проходящий через трещину. И ничего больше не сказал.*