Атрибуты весны
С самого раннего возраста я много слышал о том, какая весна, оказывается, прекрасная. Все говорили, что весна – это когда природа расцветает, жаворонки поют, и лес в каждой ветке проснулся. Что это свежесть и прохлада ласкового утра, а глаз радуется расцветающим краскам оттепели и хочется делать что-то доброе. Красота, в общем, неописуемая.
Но до десяти лет я был убеждён, что весна в таком «фантастическом» виде просто не существует. Было очевидно, что все эти описания – просто мечтательные выдумки Афанасия Фета или Фёдора Тютчева, чтобы стихи ловко сочинять. Никаких улик в подтверждение «прекрасной весны» вокруг не было, только сомнительные заявления про жаворонков и липовый мёд, которые звучали весьма оригинально, хотя и чертовски складно.
Но глаз не обмануть. Придомовые территории между проспектом Дзержинского и улицей Промышленной, где я жил, весною выглядели так, словно сюда ёбнулся огромный астероид, состоящий из грязи, бутылок, окурков и целлофановых пакетов. Весь этот срач удивительным образом распределился равномерным слоем по абсолютно каждой поверхности спального квартала, создавая широчайшую палитру красок от тёмно-серого до светло-чёрного цветов уныния.
Ох уж эти краски весны! Оглянись вокруг!
Грязь, словно радиация, всепроникающая и тотальная. Из разноцветных куч мусора торчат голые кусты и прутья арматуры. Под толстым слоем всего этого пиздеца местами всё ещё лежит лёд, который, кажется, не растает теперь никогда. А вокруг, вместо жаворонков, шатаются обдолбанные любители нюхать клей «Момент». Так и живём. Радуемся жизни среди прекрасных атрибутов весны. Здорово и вечно.
Именно в такой мир я выхожу из дома каждый день в школу. Заковыристыми путями шагаю среди стройных рядов «хрущёвок». Маневрирую. Обхожу густо намешанную грязь, чтобы ступить на участок рыхлой грязи. Отсюда вскакиваю на влажный бордюр, а с него, аки лев, отчаянно прыгаю через мутную жижу. Так я оказываюсь на островке умеренно грязной грязи. Но это западня, практически ловушка. Дальше пути нет – вокруг разлилась лужа неизведанной глубины. Тут если только вплавь на плоту из говна и палок. Но отчаиваться рано – у меня в рюкзаке сменка, а у входа в школу есть корыто с водой и тряпкой на деревяшке – отмоюсь от любой грязи. Шикарно.
Самое время оглянуться в поисках весны Афанасия Фета. Щурясь сканирую местность. Здесь такой точно нет.
Впрочем, весна кардинально изменилась после того, как мы переехали из большого города в сельскую глухомань. Как оказалось, талантливые поэты довольно точно и правдоподобно описывали весну, которая именно за городом представала во всей красе и многообразии. Стало очевидно, что весна – это в основном про окружающий мир за пределами города.
Теперь я сельский паренёк и по-прежнему каждое утро хожу в школу. Но здесь в глухомани уже довольно извилистым путём: спускаюсь с высокого холма, перехожу через реку и, поднявшись на холм с другой стороны, шагаю по длинной улице мимо избушек в кирпичную цитадель знаний. В целом довольно увлекательно. Азимут-хуязимут, два локтя по карте и я на краю глобуса изучаю арифметику. И никакой тебе на пути грязевой жижи, целлофановых пакетов и обдолбанных наркоманов. Только матушка-природа. Хорошо, свежо и не везде сильно грязно.
В один прекрасный во всех отношениях день я спускаюсь к реке и наблюдаю ещё один ошеломительный атрибут весны – ПАВОДОК. Это очень коварный атрибут, стихийный и не предсказуемый, как оказалось.
Стоя я на берегу и наблюдаю следующую картину – понтонный мост с берегов по-прежнему скован льдом и находится подо льдом, а посреди реки растаял и находится под водой. Воды, в общем-то, немного, даже доски видно. Но ходить по такому мосту второкласснику не рекомендуется, поскольку резиновые сапоги могут быть сколько угодно бесконечно высокими, но только толку от них мало, если ноги у второклассника не особенно длинные. Тем более, есть великолепный шанс ненароком поскользнуться и пиздануться прямо в ледяную реку, чтобы незатейливо потонуть. Кричать бесполезно, потому что никто не услышит, тут кроме меня, реки, снега и горящих торфяников никого нет.
Я возвращаюсь домой и сообщаю:
– Отец, там неистовствует паводок и по мосту пройти нельзя. Што делать и как же так.
Батька неохотно поднимается с дивана, поправляет труханы и ворчит:
– Тебе лишь бы в школу не ходить.
Наливает крепкий чай, громко пьёт, одевается, берёт откуда не возьмись из сарая самое совершенное инженерное решение в мире по долбёжке замерзшей воды – ледоруб-топор. Мы спускаемся к реке. Отец принимается яростно хуячить лёд по краям вмерзших секций понтонного моста, чтобы те освободились от зимних оков и ловко всплыли. У центра моста дело ладится, а вот ближе к берегам лёд по-прежнему крепкий и толстый. Лёд не поддаётся. Бесполезно.
– Да и хуй с ним, – говорит отец. – Само через три дня растает.
Я прохожу по всплывшим секциям моста на противоположную сторону. Разворачиваюсь и машу батяне рукой, мол, отличная работа, старик! Тот одобрительно кивает и, утопая в папиросном дыму, отправляется домой.
Став сельским жителем я с каждым новым днём узнавал о весне много нового и неожиданного. Порою открывались весьма забористые факты. Сидим мы, значит, утром на завалинке: я – после школы, дядя Миша после пьянки и дядя Коля после тюрьмы. Они пьют брагу, а я так, погулять вышел и присел уши погреть.
– Весна – самое подходящее время для того, чтобы выходить из тюрьмы! Я тебе говорю! – сообщает мне дядя Коля по прозвищу «Слепой» и хитро подмигивает мутным глазом.
Жуть. Я молчу.
– А ведь именно в тюрьме я ослеп! Понял! – добавляет он.
Ну, охуеть, теперь, дядя Коля. Очень информативно. А как же ты сюда незрячий с другого конца улицы дошкандыбал? Наощупь с помощью феноменальной памяти или палки-топталки фотографической?..
– А ты в каком классе? – спрашивает он, продолжая допрос.
– Во втором! – деловито отвечаю я.
– Ещё семь лет и амнистия! – восклицает дядя Коля.
– А что такое амнистия? – интересуюсь я.
Дядя Миша возмутился:
– Хватит свою уголовщину толкать! – ругается он, и, повернувшись ко мне, говорит: – Иди, лучше соку берёзового из ведра зачерпни.
А вот это ещё один весенний атрибут – сочок из дерева!
В саду у дяди Миши, а точнее его матушки, нашей непосредственной соседки – Марии Наумовны помимо всяких вишен, слив и крыжовников в углу плетёной изгороди растёт три берёзы. В стволе одного из деревьев дядя Миша просверлил отверстие, в него вбил деревянный желобок, на которое повесил ведро, куда, собственно, и стекает теперь сок. Технология!
Я вооружаюсь ковшиком, зачерпываю из ведра слегка мутную водичку, возвращаюсь к разговорчивым соседям, разливаю сок по кружкам и продолжаю слушать различные познавательные истории про то, как правильно заворачивать махорку в газетку или как на глаз определять, сколько индийского крупнолистового чаю нужно для чифиря.
Ближе к обеду вдоволь наслушавшись всяких уголовных историй, выхожу на большую дорогу и оглядываюсь. Природа всё ещё дремлет. Да, местами на дорогах присутствует грязь, но нигде нет ни окурков, ни целлофановых пакетов, ни торчащих арматур. Чисто, свежо и невероятно просторно. Действительно, самое лучшее время года для амнистии!
– Внатуре! – восклицаю я.
На вечернем автобусе из райцентра приезжает внук Марии Наумовны – Серёга. Он на год или два старше меня. Я вижу, как он идет по огороду с сумкой. Машу ему рукой, сидя на краю крыши сарая с сачком, в который ловлю майских жуков. Серёга машет в ответ. Чуть позже, налопавшись бабушкиных ватрушек с творогом, он заходит ко мне и радостно говорит:
– Мы с дядей Мишей сейчас в ночь на водопад пойдём за рыбами. Бери сачок. Река почти растаяла и рыба попрёт! Должна попереть... Думаю, как раз сегодня начинается весенний рыбопад! Должен начаться… И мешок возьми, который унести сможешь. Наловим, насолим и навялим рыбы на всё лето!
Отличное предложение! Думается мне. Скоро на водопаде полдеревни соберётся. Даже трактор с телегой прикатят. Рыбы будет море. Хватай и складывай в мешок. Весна же! Повсюду природа расцветает, жаворонки поют, и лес в каждой ветке проснулся! Красота, в общем, неописуемая. Тютчев, надо сказать, по этому поводу очень ловко подметил: весна в окно стучится и гонит со двора! Это верно. Кто бы сомневался!
Иль Канесс
