Апокрифы Тёмного Домена⁠⁠

Жрец, Запутавшийся в Трёх

Немногие имена в последние годы вызывали такое беспокойство среди служителей как Света, так и Тьмы, как имя Лимстима Питона.

Его появление всегда сопровождалось слухами. Одни говорили, что это безумный некромант, следующий по стопам Кетерика Торна. Другие шептали, что перед ними новая Орин в мужском обличие — ассасин-оскопитель, жаждущий крови и ритуального унижения. Третьи утверждали, что он — избранный сразу трёх мёртвых богов Бэйна, Повелителя Тьмы, Баала, Повелителя Убийств; и Миркула, Повелителя Костей.

Сам же Лимстим Питон лишь устало улыбался на такие разговоры и отвечал одной и той же фразой:

«Я просто жрец. Просто… нужно выбрать домен....»

Он появился в землях Западных Пределов в 1492 году, уже будучи зрелым мужчиной. Высокий, грузный, с чёрными волосами до плеч, тонкой эспаньолкой и тёмными очками, за которыми трудно было разглядеть взгляд. Всегда в чёрно-белой рясе с янтарно-золотыми вставками, с тяжёлым ритуальным серпом в руке.

Сначала его приняли за некроманта. Он действительно умел говорить с мёртвыми, поднимать тени и проводить обряды, от которых даже жрецы Миркула чувствовали себя неуютно. В одном из храмов он провёл «Мессу Чёрногй Литургии», во время которой присутствующие слышали слова из хруста костей в Катакомбах. Говорят, несколько аколитов после этого ушли в затворничество.

Потом его начали бояться как ассасина. Лимстим обладал пугающим даром проникать. В дома, в сердца, в доверие. Он мог провести «особую исповедь», после которой человек либо становился его преданным последователем, либо исчезал. Ходили тёмные слухи об «Очищении Чресел» и ритуалах, где люди якобы добровольно приносили в жертву себя во имя Обмана. Некоторые шептали слово «оскопление». Доказательств, впрочем, никогда не находили.

Но самое странное заключалось в другом.

Лимстим Питон не выбирал один тёмный домен. Он метался между ними, словно не мог остановиться.

Одну неделю он проповедовал абсолютную Тьму Шар, говоря, что всякая надежда — это ложь, а забвение — единственное милосердие. На следующей — возносил Баала, призывая к честной, чистой жестокости и крови без всякой магии. А потом внезапно переходил к Миркулу, проводя ночи среди гробниц и рассуждая о красоте окончательного покоя.

В итоге даже жрецы Мёртвой Тройки пришли к странному выводу: Лимстим Питон — не их инструмент. Он — аномалия. Человек, который смог одновременно прикоснуться ко всем трём аспектам Тьмы и не сломаться окончательно.

Он не стал новым Кетериком и не превратился в Орин. Он остался Жрецом.

Жрецом, который служит не одному богу, а самой идее поиска. Жрецом, который может сегодня читать литургию Шар, а завтра — проводить обряд Баала, а послезавтра стоять на коленях перед пустым алтарём и тихо спрашивать:

«За что мне всё это?»

Именно поэтому его и прозвали Жрецом Неопределённого Домена.

Потому что даже Тьма, даже Смерть, даже Обман — не смогли его окончательно забрать.

Он остался собой.

Запутавшимся. Циничным. Живым.

И, возможно, именно поэтому — самым опасным из них всех.

Однако, его знали и под многими другими именами. В разных землях, храмах и тавернах Лимстима Питона называли по-разному, и каждое прозвище отражало какую-то грань его беспокойной натуры. Сам он к этому относился с усталой иронией, иногда собирая все свои титулы в один длинный, абсурдный список, который зачитывал в конце особенно пьяных проповедей. Визглявым, мерзопакостным голосом.

Шепчущий Инквизитор — самое распространённое и, пожалуй, самое точное имя. Так его называли те, кто хоть раз побывал на его «особых исповедях». Говорили, что Лимстим мог шепотом вытянуть из человека все тайны, грехи и страхи, даже те, о которых сам человек не подозревал. Так приходили откровения о классе. И тут снова всплывает леденящее душу слово... "Скопка".

Святой Отец Без Бога — так звали его жрецы более традиционных орденов. В этом прозвище сквозило одновременно презрение и скрытое уважение. Человек в рясе, который служит сразу всем и никому.

Ересиарх Ереси — любимый титул среди последователей Шар. Они видели в нём своего, хотя и слишком хаотичного.

Глас Огмы — официальное имя, которым он представлялся в храмах знаний. Когда ему было выгодно выглядеть серьёзным.

А потом шли имена, которые уже трудно было назвать почётными:

Батюшка Змеиный — за гибкость убеждений и умение «вползать» в доверие к любому человеку.

Анус Сильвануса и Сиська Селунэ — эти два прозвища родились в одном из далёких эльфийских анклавов после особенно скандальной ночи, когда Лимстим якобы «слишком буквально» истолковал учение о единении с природой. Он сам потом с удовольствием повторял эти клички, особенно когда был пьян.

Бурый Безумец — так его называли в Подземье после того, как он чуть не уничтожил Мензоберранзан. Буквально. При этом сам Лимстим Питон свою вину отрицает. Говорит лишь немного поизголялся в Храме Ллос, а тёмные эльфы сами всё придумали.

Архидьякон Котлован — прозвище, данное ему жрецами Миркула. Намекало на то, что Лимстим слишком глубоко копает в вопросах смерти и разложения.

Желудочный Кисель — самое обидное и самое меткое. Появилось после того, как на одной из служб он, будучи сильно нетрезв, настругал прямо на алтарь и заявил, что «это тоже приношение».

Отповедь Впопуведь — любимое прозвище среди молодых аколитов. Отражало его манеру начинать проповедь очень возвышенно, а заканчивать чем-то совершенно непристойным.

И наконец, самое любимое и самое точное:

Жрец Всех и Никакого.

Сам Лимстим однажды сказал об этом так:

«У меня столько имён, потому что я так и не смог выбрать одно. Каждый раз, когда я думаю, что нашёл свой домен, через неделю мне становится скучно. Поэтому я — Жрец Всех. А поскольку я не принадлежу ни одному по-настоящему — то и Никакого тоже.»

Многие считали это признаком безумия. Некоторые — гениальностью. А самые мудрые понимали: Лимстим Питон просто не умеет быть цельным. Он одновременно искренне ищет истину и насмехается над ней. Он может сегодня преклонять колени перед алтарём Шар, а завтра — пьяный орать на могиле Миркула, обвиняя его в скуке.

Именно поэтому Троица Мёртвых Богов так и не смогла сделать его своим Избранным.

Он был слишком скользким. Слишком человеческим. Слишком запутавшимся.

И в этом, возможно, заключалась его самая большая сила.