15 мгновений зимы. Глава 2⁠⁠

Гавр встретил меня дождём и запахом рыбы. Я сошёл с трапа, держа в одной руке чемодан, в другой — папку с биографией человека, которым мне предстояло стать. В папке было всё: где он родился, в какой школе учился, какие пьесы написал, сколько задолжал портному, какие женщины были его любовницами и какие — только хотели ими быть. Я читал её в каюте две недели и знал наизусть, как когда-то знал «Евгения Онегина».

В Париж я приехал на дилижансе. Город был серым, шумным и пах не так, как Петербург: здесь пахло кофе, типографской краской и лошадиным потом. Я снял комнату на улице Сен-Лазар, в третьем этаже, у вдовы, которая сдавала комнаты «людям из литературы» — так она выразилась. Вдова спросила, не родственник ли я тому Дюма, который пишет пьесы. Я сказал, что я и есть тот Дюма. Она посмотрела на меня с сомнением.

— Говорят, вы болели, — сказала она. — Похудели.

— Болел, — согласился я. — И похудел.

Она взяла деньги и больше не спрашивала.

***

Проспер Мериме ждал меня в кафе на бульваре Тампль. Я узнал его по описанию: сухой, аккуратный, с лицом чиновника, который знает больше, чем говорит. Ему было тридцать три, он уже был известен как автор «Кармен» — нет, простите, «Кармен» тогда ещё не было, — как автор «Театра Клары Гасуль» и «Гузлы», той самой мистификации, на которую когда-то попался и я. Мы обменялись письмами в тридцатых, через Соболевского, и я знал его как человека, который переводит Пушкина на французский и делает это лучше, чем кто-либо.

Он встал, пожал мне руку и сказал по-русски, тихо, так, чтобы никто не слышал:

— Александр, с приездом!

Я вздрогнул. Впервые за два месяца кто-то назвал меня моим настоящим именем.

— Не надо, — сказал я так же тихо. — Даже здесь.

— Хорошо. — Он сел. — Господин Дюма. Кофе?

Мы говорили два часа. Мериме объяснил мне, что знает о моей миссии только то, что ему положено знать: я — русский агент, работающий под именем французского писателя, и моя задача — слушать и сообщать. Он не знал, что я — Пушкин. Ему сказали, что я — русский литератор, которого завербовали в Петербурге, и что моё имя не имеет значения. Я не стал его разубеждать. Чем меньше людей знает правду, тем лучше.

— Ваши письма, — сказал он, — будут приходить ко мне. Я буду передавать их дальше. Адрес: улица Лилль, дом семь. На конверте — имя книгопродавца Дюрана. Такого человека не существует, но письма доходят.

— А если меня спросят, почему я пишу какому-то Дюрану?

— Скажете, что он ваш поставщик. Редкие издания. Все писатели имеют поставщиков.

***

Первые недели я делал то, что мне велели: ходил по театрам, сидел в кафе, бывал в салонах. Париж тогда был полон салонов, как Петербург — сплетен. В салоне госпожи Рекамье, которая уже была стара и почти не выходила, собирались политики. В салоне Гюго — литераторы. В салоне графини Мерлен — люди, о которых никто не знал, чем они занимаются, и это было самым интересным.

Я играл роль Дюма так, как актёр играет роль, которую не учил: по интуиции. Дюма был человеком громким, весёлым, любившим поесть, выпить и рассказать историю. Я был человеком, который любил поесть, выпить и рассказать историю, но делал это тише. Люди замечали, что «после болезни» Дюма стал спокойнее.

— Ты стал философом, Александр, — сказал мне однажды Виктор Гюго, с которым мы встретились в театре Порт-Сен-Мартен. — Раньше ты бы уже подрался с этим критиком. А теперь сидишь и улыбаешься.

— Я бросил пить, Виктор, — сказал я. — Говорят, это меняет человека.

Гюго засмеялся и хлопнул меня по плечу. Он был на два года меня моложе, но выглядел старше — лысина уже начиналась, хотя он её скрывал. Мы с ним были знакомы «по Дюма»: они дружили с двадцатых, вместе штурмовали Комеди-Франсез. Я знал о нём всё из папки. И ещё я знал его стихи — читал в Петербурге, в оригинале. Он был хорош. Не Пушкин, конечно, но хорош.

***

Первое испытание пришло в апреле.

В кафе «Де Маго» на бульваре Сен-Жермен меня окликнул человек, которого я не знал. Он был толстый, лысый и радостный, как торговец вином, который только что продал бочку.

— Дюма! Старина! Ты ли это?

Я обернулся. В папке было описание: Оноре де Бальзак, тридцать восемь лет, писатель, вечно в долгах, вечно в работе, вечно недоволен всеми, кто пишет быстрее и продаётся лучше. С Дюма они были соперниками. Бальзак завидовал успеху «Генриха III» и «Антони», но виду не подавал — или подавал, но плохо.

— Бальзак, — сказал я, протягивая руку. — Сколько лет.

Он сел напротив, заказал вина, которого я не хотел, и начал говорить. Говорил он быстро, перескакивая с темы на тему: о новом романе, который пишет, о кредиторах, которые его преследуют, о том, что Дюма, конечно, талантлив, но слишком легко относится к литературе. Я слушал и кивал.

Потом он замолчал и посмотрел на меня внимательно.

— Ты изменился, Дюма.

— Болел.

— Я слышал. Нервная горячка? — Он отпил вина. — Знаешь, что странно? Ты стал лучше говорить по-французски.

Я почувствовал, как у меня холодеет спина.

— Что ты имеешь в виду?

— Раньше ты говорил, как человек, который вырос в провинции и научился говорить в Париже. Немного небрежно. А теперь... — Он пожал плечами. — Теперь ты говоришь, как человек, который выучил французский по книгам. Слишком правильно. Слишком... — он поискал слово, — ...литературно.

Я засмеялся. Надеюсь, это вышло естественно.

— Я много читал в болезни, Оноре. Когда лежишь с горячкой и не можешь встать, остаётся только читать. Я перечитал всего Вольтера. Всего Руссо. Всего... — я сделал паузу, — ...всего, что было в доме.

Бальзак посмотрел на меня ещё секунду, потом махнул рукой.

— Чёрт с тобой. Ты всегда был странным. — Он налил себе ещё вина. — Но если ты стал писать лучше, чем раньше, я тебе этого не прощу.

***

Первое письмо я отправил в мае.

Оно было адресовано «господину Дюрану, книгопродавцу, Санкт-Петербург». В письме я рассказывал о парижских театрах, о новой пьесе Гюго, о том, что Бальзак опять ссорится с издателями. Между абзацами я вставил несколько слов не на своём месте: «Польские» — вместо «парижские»; «офицеры» — вместо «актёры»; «английский» — вместо «итальянский». Это был код, который мне объяснили в Петербурге. Тот, кто читал письмо, должен был понять: в польских кругах Парижа что-то готовится; среди офицеров есть недовольные; англичане проявляют интерес.

Всё это было правдой. Я слышал это в салонах. Я записывал это в маленькую книжку, которую носил во внутреннем кармане, и потом переносил в письма.

Но в конце письма я не удержался. Я написал:

«Здешние литераторы говорят, что поэзия умерла. Я не верю. Поэзия не умирает — она просто меняет язык. Иногда мне кажется, что я слышу её в чужой речи, в чужих стихах, и тогда мне хочется ответить — но я не могу. Я разучился. Или, может быть, я просто боюсь, что мой голос узнают».

Я отправил письмо и потом всю ночь не спал, думая, что я наделал. Это было неосторожно. Это было глупо. Это было... это было по-пушкински.

Ответ пришёл через месяц. В конверте был только один лист, без подписи. На нём было написано по-русски, рукой, которую я не знал:

«Стихи не пишите. Даже в письмах. Особенно в письмах. Если не можете не писать — пишите прозу. Вы всегда хотели писать прозу. Теперь у вас есть причина».

***

Летом я начал писать.

Сначала это было упражнение: я брал сюжеты из папки — истории, которые Дюма рассказывал в салонах, — и записывал их. Потом я начал придумывать свои. Однажды, в июле, когда Париж плавился от жары и все, у кого были деньги, уехали на море, я сел за стол и написал первую главу романа.

Он назывался «Учитель фехтования».

Я не знаю, почему я выбрал этот сюжет. Может быть, потому что фехтование было единственным, что я умел делать руками. Может быть, потому что я скучал по России и хотел написать о ней так, чтобы никто не догадался, что я пишу о ней. Может быть, потому что где-то в глубине души я знал: однажды кто-то прочтёт эту книгу и поймёт, что её написал не француз.

Я написал о французе, который приезжает в Петербург учить фехтованию и попадает в водоворот событий, о которых не должен был знать. Я написал о декабристах — осторожно, намёками, так, чтобы цензура не поняла, а читатель понял. Я написал о русской зиме, о русской бане, о русском характере, который французу кажется странным, а мне казался единственно нормальным.

Я писал по ночам, когда вдова спала и в доме было тихо. Я писал и чувствовал, что дышу впервые за полгода.

***

В сентябре я получил второе письмо из Петербурга. На этот раз оно было длиннее.

«Ваши донесения получены. Работа продолжается. Обратите внимание на связи польских эмигрантов с французскими депутатами. Особенно с теми, кто голосовал против кредитов на армию. И ещё: не пишите в письмах о России. Даже в романах. Особенно в романах».

Я прочитал это и засмеялся. Потом сжёг письмо в камине и сел дописывать главу, в которой учитель фехтования стоял на набережной Невы и смотрел, как по реке идёт лёд.

Я знал, что они узнают. Рано или поздно. Кто-то в Петербурге прочитает «Учителя фехтования» — когда он выйдет, через несколько лет — и поймёт, что это написал не француз. Но к тому времени будет уже поздно. Книга будет написана. И в ней будет всё, что я не мог сказать в письмах.

***

В октябре я познакомился с мальчиком.

Это вышло случайно. Я шёл по улице Сен-Виктор, возвращаясь из типографии, где оставлял рукопись, и увидел группу школьников, выходивших из пансиона. Они были в одинаковых серых куртках, шумные, как все мальчишки. Один из них стоял в стороне, у стены, и читал книгу.

Я остановился. Я не знаю, почему. Может быть, потому что он читал так, как читал я в его возрасте: жадно, не замечая ничего вокруг.

Он поднял голову, и я увидел его лицо. Он был похож на Дюма — того Дюма, чьи портреты я видел в папке. Те же глаза, тот же нос, тот же упрямый подбородок. Только моложе. Тринадцать лет.

Он посмотрел на меня и не узнал.

— Простите, мсье, — сказал он. — Вы не подскажете, который час?

Я сказал ему время. Он кивнул и вернулся к книге. Я пошёл дальше, и сердце у меня колотилось так, что я слышал его в ушах.

Это был его сын. Мой сын. Нет — сын человека, чьё имя я носил. Мальчик, который думал, что его отец жив, что его отец — это я. Он не знал, что его настоящий отец сейчас где-то в Швейцарии, под чужим именем, и что человек, которого он только что спросил о времени, — русский поэт, который должен был умереть в январе.

Я не сказал ему ничего. Я не мог. Но в ту ночь я написал в письме к «Дюрану»:

«Мальчик здоров. Учится. Читает. Я видел его сегодня. Он не узнал меня. Это хорошо. Это значит, что легенда работает. Но я не знаю, смогу ли я когда-нибудь посмотреть ему в глаза и не сказать правду».

Ответа не было. Может быть, они не знали, что ответить. Может быть, им было всё равно.

***

Зима в Париже была мягче петербургской, но сырее. Я писал «Учителя фехтования» и ходил по салонам. Я слушал разговоры о Польше, о Франции, об Англии. Я записывал.

Иногда, по вечерам, я доставал из ящика стола маленькую тетрадь и писал стихи. Я знал, что мне не следует этого делать. Но я не мог иначе. Стихи были плохие — по крайней мере, мне так казалось. Они были о снеге, о Неве, о женщине, которую я оставил в Петербурге и которая думала, что я мёртв.

Я никому их не показывал. Я даже не подписывал их. Я просто писал и потом сжигал.

Однажды, в январе 1838 года, ровно через год после дуэли, я сел и написал одно стихотворение. Оно было короткое. В нём говорилось о человеке, который стоит на чужом берегу и смотрит на чужую реку, и река кажется ему той же самой, что была дома, только вода в ней другая.

Я не сжёг его. Я спрятал его в папку с биографией Дюма, между страницами о его любовных историях.

Я до сих пор его не сжёг.