Иллюзион. Глава седьмая. Грязные танцы⁠⁠

Да, ты можешь отдать свое тело

Восьми носорогам,

И одев себя в пену и дрожь,

В раскаленную падать волну.

Что до этого мне? И какое мне дело?

Нет, должно быть моим твое сердце,

Твое сердце вернет мне весну.

«Пикник»

А утром я обнаружила пятнадцать пропущенных вызовов от Павла. Вчера я выключила телефон, чтоб никто не дергал, да так про него и позабыла. А Павел звонил – и судя по всему, очень нервничал.

Это приятно, когда из-за тебя нервничают. Хотя и немного утомительно.

Перезвонить или нет? Павел еще прорежется сегодня. Это как пить дать. Что-то во мне хочет узнать, как ему было вчера, когда он меня искал. Что он чувствовал, что обо мне думал. Что ему мерещилось, какая муть поднималась со дна души. Он ревновал? Переживал? Хотел, чтобы я приехала? Или надеялся приехать сам?

Я накручиваю локон на палец и нажимаю кнопку вызова.

Павел отвечает почти сразу.

– Ну наконец-то, появилась, – говорит он. – Где ты была вчера?

– С Веркой гулять ходили.

– Ну и как?

А в самом деле, как?

Лучше не вдаваться в подробности.

– Нормально.

– Отлично провела время? – после паузы спрашивает Павел.

– Говорю же, нормально… На каруселях покатались.

– А. И как оно?

Кажется, разговор пошел по кругу. Время сменить тему.

– У тебя-то как дела?

– Да тоже неплохо… Ты приедешь сегодня?

Ага, вот и мы дошли до сути.

– А ты хочешь? Если хочешь, приеду.

– Конечно, хочу. Я тебя буду ждать после работы.

– Договорились.

Я отключаюсь.

Зачем мне это надо? Для чего?

С другой стороны, почему бы и нет? Что в этом плохого?

Павел – приятный, хороший, добрый. Скучный, конечно, но в этом тоже есть свои преимущества. Со скучным человеком не бывает больно.

Просто… никак.

Серая Сволочь трется о мои ноги, просит жрать. Я отрезаю колбасу. Кот подпрыгивает, извиваясь в прыжке.

– Ап! – говорю я. – И тигры у ног моих сели…

Может быть, нужно что-то решать. С Павлом, с Веркой, с моей жизнью вообще. Но только не сейчас. И я счастлива от того, что все вопросы можно отложить еще на какое-то время.

У моих проблем есть одна замечательная особенность – все они не требуют немедленного решения.

А потом звонит Бориславович.

– Рита, я знаю, я обещал тебе неделю отпуска… Но тут Зюскинд заболел, а у нас возложение цветов у памятника первым вождям Революции в Заболотье. Нужно пофоткать и дать общую информацию. Будь другом, сделай.

– Ян Бориславович, без ножа режете, – почти плачу я в трубку.

– Давай, Рита, не канючь. Ты можешь. На пенсии отдохнешь.

Конечно, мне ничего не остается как согласиться. И я беру фотоаппарат, одеваюсь: черная юбка, сапоги на низком каблуке, свитер, шарф, пальто, – и выхожу из дома. В последний момент гляжу за окно и предусмотрительно кладу в рюкзак зонт: затянутое тучами небо не предвещает ничего хорошего.

Заболотье. Один из отдаленных, захолустных районов. Памятник первым вождям там – чуть ли не единственная достопримечательность. У одного из деятелей Революции сегодня день рожденья – вот, видно, активисты и подсуетились.

Большинству жителей Города глубоко пофиг на политику. Но все же не всем. Иные находят свой особый кайф в митингах, демонстрациях, петициях за снос новых памятников и возведение новых. Каждый развлекается как может, короче говоря. И лучше в это не лезть, на мой взгляд, – у всех свои вкусы.

Я добираюсь до Заболотья на автобусе. Здесь нет асфальтированных тротуаров – только раскисшие от грязи обочины, по которым я и шлепаю почти километр. Начинает накрапывать дождь, и я раскрываю зонт, радуясь своей предусмотрительности. Запасливая Рита. Сегодня ты молодец, сегодня ты подумала о безопасности – своей и фотоаппарата.

Вот и памятник – суровая скульптурная группа. Трое серьезных мужчин в гранитных пиджаках смотрят на потомков с угрюмым неодобрением. Должно быть, мы не оправдали их ожиданий… Но лучше не думать об этом.

Я встречаю знакомых из других изданий, быстро здороваюсь. Пристраиваюсь у выгодной точки. Дождь усиливается, хлещет ледяными струями, словно злясь на людей, любителей лицемерных поз и пафосных жестов. Зонт дрожит в моих руках, прогибается под потоками воды, стремится вырваться, покинуть это нелепое мероприятие… Я и сама куда-нибудь бы отсюда делась, да только Бориславович не поймет. Какой-то усталый чиновник из комитета городского благоустройства толкает речь. Я машинально слушаю, пытаясь вычленить что-то полезное среди канцеляризмов и дежурных фраз. Получается плохо, дядьку явно не целовала в колыбели муза красноречия.

Наконец начинается возложение цветов. Люди в серой промокшей одежде поднимаются по ступенькам и складывают у гранитных изваяний подвявшие венки. За ними идут школьники, выглядящие заметно веселее других участников процессии: еще бы, что угодно лучше, чем сидеть в классе на скучных уроках. Я щелкаю фотоаппаратом, стараясь укрыть его от косых потоков дождя. Ветер меняет направление, крутит зонт, и мне хочется материться: давно уже не приходилось работать в таких условиях.

Но все кончается. Говорятся заключительные речи, и народ начинает расходиться. Вернее, разбегаться, кроме школьников, никто, кажется, не испытывает удовольствия в том, чтобы и дальше болтаться на улице. И я тоже бреду на автобус, разбрызгивая сапогами грязь.

Мерзкие дороги. Мерзкий район. Мерзкий день. А нужно еще что-то написать, сочинить какую-то байку об увиденном…

Я прихожу домой, сажусь за ноутбук и в муках буквально выдавливаю из себя текст. Капля по капле. Слово за словом.

Я никогда не любила освещение официальных мероприятий.

Да и вообще официоз не люблю – ни в каком виде.

Когда работа наконец закончена, вознаграждаю себя чашкой крепкого кофе с сахаром. Можно позволить. Заслужила.

И собираюсь к Павлу. Сейчас я уже рада тому, что он позвал меня сегодня. Нужно перебить чем-то впечатление от бессмысленного действа, свидетельницей и невольной участницей которого я только что стала.

Крашу ресницы, придирчиво рассматриваю себя в зеркале. Сама не знаю, зачем я это делаю, ведь запланированная встреча ничего для меня не значит. Скорее всего, по привычке.

Снова беру зонт, но дождь уже прекратился. На улице пахнет свежестью, мокрым асфальтом и прелыми листьями. Я вдыхаю этот запах полной грудью. Осень входит в город всегда тихо и незаметно, как влюбленная женщина. И не хочет уходить, не хочет уступать место другому времени года…

Другому настроению. Другим снам.

И не нужно.

Осень – самое магическое, что случается в природе. Время слияния красоты и смерти. Легко радоваться майскому цветению и солнечному цвету. Очарование сумрачного октября ощутят не все.

Павел живет в старом доме недалеко от городского театра. Мне всегда страшно нравилась его квартира – с высокими потолками, маленьким, почти декоративным балконом и узкими окнами. У меня есть свой ключ, выданный мне полгода назад. Впрочем, я редко им пользуюсь и никогда не прихожу без приглашения.

Я поднимаюсь по старинной лестнице с витыми перилами, открываю дверь. Снимаю сапоги, кручусь перед зеркалом. Павла еще нет – но не думаю, что мне придется ждать его долго…

Что мы будем делать сегодня?

Прохожу на кухню, завариваю чай. Кажется, придется немного поскучать в одиночестве.

Но скучать мне приходится недолго. Минут пятнадцать, не больше.

Поворот ключа в замке. Вот и Паша.

Паша славный. Не очень высокий, немного выше меня, зато широк в плечах, синеглаз… и совершенно предсказуем. С Пашей спокойно и надежно – а это иногда бывает очень нужно.

– Рита, ты уже пришла… Посмотри, что я тебе принес.

Я выглядываю из кухни.

В руках у Паши коробка с тортом.

– Это на заказ, домашний. Не какая-нибудь химическая гадость.

Что-то в последнее время все хотят накормить Риту сладеньким.

– Какая прелесть. А у него есть розочки?

– Розочек нет, – расстраивается Паша. – Он вообще-то шоколадный.

– Ничего-ничего, – утешаю я Павла. – Если шоколадный, то можно и без розочек…

И мы пьем чай с тортом, и я вижу, что Паша рад меня видеть. И мне немного стыдно перед ним – но не так, чтоб уж вообще. Я ему ничего не обещала. Я ему ничего не должна.

– Рита, ты станцуешь сегодня, – робко говорит он.

– Если будешь себя хорошо вести…

Впрочем, Паша ведет себя хорошо. Как и всегда. Так почему бы не порадовать мальчика.

И мы гасим свет, и по квартире плывет нежный голос Милен Фармер («C'est sexy le ciel de Californie / Sous ma peau j'ai L. A. en overdose…»), а на экране домашнего кинотеатра мелькает нарезка из ее клипов, и я танцую, дразня и играя, и снимаю с себя все, что надела недавно: юбку и жакет, блузку и белье… пока на мне не остаются только чулки.

Паша выдерживает минут пятнадцать, и начинает меня трогать, и я не сопротивляюсь, ведь я знала, что этим кончится, да, собственно, не об этом ли он меня и просил?.. И мне хорошо, тело реагирует на ласки соответствующим образом, я как будто плавлюсь, растворяясь в чувственной музыке, в заждавшихся мужских руках, в терпкой атмосфере романтического вечера.

И только на краю гаснущего сознания бьется холодное, рассудочное знание: это только тело, Рита, это только тело. Не это тебе нужно, не из-за этого ты не спишь по ночам. Не это отравляет твою жизнь, не этого ты ищешь во сне и наяву. Все это обман, все это только эрзац, искусственная замена чему-то утраченному. Чему-то настоящему. Тому, где все было по правде и всерьез.

Но ты же свободна, Рита? Ты же свободна.

Почему ты не рада? Почему ты плачешь? Что-то пошло не так?

И Паша гладит рукой мои волосы, и тревожно спрашивает:

– Все хорошо? Все хорошо?

И я говорю:

– Да.