Я тут недавно понял страшную вещь. Мы с вами обезьяны. И не просто обезьяны. Мы обезьяны, которые знают, что они умрут. Это уникально. Шимпанзе не знает, что умрет. Он живет, ест банан, чешет яйца и вдруг не живет. Никакой драмы. А мы? Мы в пять лет спрашиваем: «Мама, а мы все умрем?» И мама обезьяна, которая сама боится смерти, врет: «Нет, солнышко, мы будем жить вечно». Прямо в глаза. Первая ложь про смерть. Хорошее начало для разумного существа.
И мы это знаем. Не просто интеллектуально. Мы чувствуем. В три ночи просыпаемся: «О боже, я умру». И лежим, сердце колотится, пот выступает. Обезьяна в кровати, которая боится того, что обязательно случится. Шимпанзе в это время спит. Он умнее нас, ребята. Он не тратит ночи на метафизику.
И что делает обезьяна, которая знает про смерть? Она придумывает вечность. Не просто долгую жизнь вечность. Бесконечность. Представляете? Мы не можем прожить 80 лет без кризиса, но уверены, что готовы к бесконечности. «Да, я хочу жить вечно!» кричит обезьяна, которая на втором часе вечеринки уже смотрит на часы. Вечность, Карл. Ты не выдержал вечеринку у Вани.
И мы придумали раи. Раи это где мы живем вечно. И обязательно с родственниками. Представляете? Вечность. С тещей. Это рай? Это ад, но мы его назвали по-другому, чтобы не пугать обезьян. «Нет-нет, там все хорошо, там нет смерти». Да там нет и конца рабочего дня, представляете? Вечный корпоратив. Вечный понедельник. Без смерти. Спасибо, я лучше в ад обезьян. Там хоть красные, но веселые.
И мы молимся. Обезьяна, которая знает про смерть, молится обезьяне, которая обещала, что смерти нет. Это как если бы таракан молился таракану, который говорит: «Не волнуйся, холодильник это переходный этап». Нет, таракан, холодильник это конец. Но молись правильно, и будет тебе вечный холодильник.
Но вдруг религия не зашла окей. У обезьяны есть план Б. Если не вечность, то хотя бы не выглядеть на свои годы. Мы придумали крем от морщин. Для обезьяны. Которая морщится 4 миллиарда лет. Это как если бы птица покупала крем от перьев. «О, у меня перья! Я хочу, чтобы их не было, но при этом я летала». Логика.
И спортзалы. Обезьяна, которая должна бегать по саванне, теперь платит деньги, чтобы бегать на месте. В специальной комнате. Перед зеркалом. Смотрит на других обезьян, которые тоже бегут на месте. И все думают: «Я делаю это для здоровья». Нет, ты делаешь это, потому что боишься, что другая обезьяна подумает, что ты старая обезьяна. А старая обезьяна это почти мертвая обезьяна. А мертвая обезьяна это конец. Беги, обезьяна, беги от своей природы.
И мы еще делаем операции. Подтягиваем кожу обезьяны. Вкалываем яд в лицо обезьяны, чтобы она не морщилась. Потому что морщины это признак того, что ты жила. А жить это страшно. Лучше выглядеть как обезьяна, которая никогда не жила. Идеал мертвая обезьяна, но с хорошим тонусом кожи.
Но самое абсурдное мы не просто боимся смерти. Мы боимся жизни. Обезьяна, которая знает, что умрет, решает: «Я буду жить потом». Потом! Когда? «Когда закончу университет». «Когда получу работу». «Когда куплю квартиру». «Когда выплачу квартиру». «Когда вырастут дети». «Когда вырастут внуки». «Когда пенсия». «Когда... о, смерть. Ну ладно, хоть пенсия была».
Мы придумали слово «карьера». Это когда обезьяна 40 лет делает то, что не нравится, чтобы в 65 наконец начать жить. И умирает в 67. Средняя обезьяна: 40 лет стресса, 2 года жизни, 10 лет болезней. И все это потому что мы боимся. Боимся рискнуть. Боимся выглядеть глупо. Боимся, что другие обезьяны скажут: «О, смотрите, она бросила работу и рисует. Какая глупая обезьяна». Да, глупая. Но живая. Прямо сейчас.
И мы еще читаем книги про продуктивность. «Как успевать больше». Обезьяна, которая боится смерти, читает книгу, как быстрее прожить жизнь. Чтобы успеть. Успеть что? «Успеть все!» кричит обезьяна, которая не знает, что такое «все». Но точно знает, что другие обезьяны успевают больше. И это страшнее смерти. Страшнее смерти быть хуже другой обезьяны.
Но знаете, что меня спасает? Мы единственные обезьяны, которые смеются. Не потому что напуганы. А потому что узнали себя. Мы смеемся, когда видим, как мы бежим в спортзале на месте. Смеемся, когда вспоминаем, как молились о вечности и при этом ненавидели понедельники. Смеемся, когда понимаем: мы обезьяны, которые придумали смерть, а потом придумали способы ее забыть.
И может, в этом вся разница. Не в том, что мы не умрем. А в том, что мы обезьяны, которые знают, что умрут. И все равно сегодня сидим здесь. Вместе. Смеемся. Потому что сегодня это все, что у нас есть. Не вечность. Не «потом». Не крем от морщин. А этот момент. Эта комната. Эти обезьяны.
И если есть какая-то святая обезьяна я думаю, она не в раю. Она здесь. И она смеется. Потому что единственное, что мы можем сделать со смертью это не забыть жизнь.
