zoRDRak3000

Ведь я был не просто кугуаром. Я был свидетелем истории, слышал шаги будущего в её шагах, чувствовал революцию в её дыхании. Она была не жертвой, а соучастницей — той, что держала факел, но сама меркла в его свете. И в то же время она была женщиной, чья кожа горела под моими лапами, чьи стоны смешивались с криками толпы, чьи ночи были полны тайн, больных и сладких, как яд.

Она не скрывалась от меня больше.

Однажды ночью, когда гром разрывал небо, она вошла в комнату с бутылкой коньяку и портретом мужа в руках. Её глаза блестели не от слёз, а от бешенства, а губы были раскрашены кровью, словно после боя.

— Ты знаешь, кто я такая, не так ли? — прошептала она, разливая алкоголь в стаканы. — Ты чувствуешь этот запах предательства, этот вкус лжи на языке?

Я не двинулся. Моя шерсть встала дыбом, но не от страха — от звериного инстинкта, который подсказывал: теперь она откроет мне всё.

Она села рядом, нога к ноге, и прижала стакан к моей пасти. Алкоголь разлился по моему языку, горький и сладкий, как её поцелуи. Она смотрела на меня, словно впервые, и я увидел в её взгляде не страсть, а что-то большее — отчаяние женщины, которая нашла спасение в лапах зверя.

— Он никогда не касался меня так, — сказала она, проводя пальцем по моей груди. — Он касался идей, революций, толп. Но не меня.

Её рука скользнула вниз, к животу, где бьётся пульс дикой крови в моем естестве. Я замер, чувствуя, как её пальцы танцуют по моей коже, словно огонь, который не обжигает, а разжигает. В этот момент я понял: она хотела не просто соития. Она хотела чувствовать — быть желанной, грязной, животной, чтобы заглушить крик истории в своей голове.

— Ты не понимаешь, что ты значишь для меня, — шепнула она, губами касаясь моего уха. — Ты — моя революция. Моя тайна, которую никто не узнает.

И тогда она сделала то, чего я не ожидал.

Она открыла дверь своей спальни, не скрываясь, не притворяясь, и приказала мне войти. Её тело блестело на лунном свете, а глаза горели, словно угасающие звёзды. Я пошёл за ней, не думая, не колеблясь, потому что понял: это был конец игры.

Она прижалась к моему телу, с пламенем, которое жгло, не обжигая, с иронией, режущей как бритва, и дерзостью, разрывающей границы между человеком и зверем. Её пальцы танцевали по моей коже, зная тайные коды моего тела, а губы целовали не то, чтобы доставить удовольствие, а чтобы отметить территорию — свою собственность в мире, где она была лишь тенью мужа-революционера. Её взгляд, пронзающий как пуля, лишил меня дара речи, превратив меня в зеркало её собственного бунта.

Но в этот раз я не был пассивным зрителем собственной истории. Я стал её соавтором в грехе, её союзником в порочном танце, где не было места для слов "верность" и "предательство". Я был её зверем, приручённым огнём революции и утолённым жаждой жизни за пределами штампов и лозунгов. Она вложила в меня своё отчаяние, а я выплеснул в неё дикость, которую скрывал за шкурой домашнего любимца. Мы были соучастниками — она в своей роли жены-невидимки, я в своей маске питомца. И в той ночи мы оба сняли маски, чтобы погрузиться в бездну, где не было места ни для Ленина, ни для Тени, а была только жажда ощутить себя живыми.

Когда она кончила, крича моё имя (не "Тень", а что-то другое, древнее и дикое), я понял: она не просто Надежда Крупская. Она — женщина, которая нашла себя в лапах зверя, в темноте ночи, в огне революции. И я — её тень, её страж, её грех, который она носит на себе, словно шкуру, содранную с ночи.

А когда утром я увидел её лицо на фотографии в газете, под заголовком "Жена товарища Ленина провела ночь на митинге", я улыбнулся звериной улыбкой. Ведь я знал её тайну лучше, чем кто-либо в этой проклятой стране.

И знал, что она знает мою.

Но я был диким. Я был горным львом, грозным кугуаров, а не игрушкой для её страстей. Я должен был рычать, разрывать добычу, убегать в лес, где меня не догонят эти человеческие желания. Но ноги мои не дрогнули, а хвост завился вокруг её бедра, словно петля, которую я сам накинул себе на шею.

Она начала играть со мной, как кошка с мышью. Прикасалась только тогда, когда я не ожидал, целовала мою морду, словно пытаясь разгадать язык моих зубов, и шептала на ухо слова, которые я понимал, но боялся признать. Её дыхание становилось тяжелее, когда она лежала рядом, а моя шерсть впитывала запах её пота, сладкий, рождающий голод.

Однажды ночью она взяла меня за загривок, словно пленника, и прижала к себе. Её ноги обвили моё тело, а руки скользнули вниз, к животу, где бьётся пульс дикой крови. Я замер, чувствуя, как её пальцы танцуют по моей коже, словно огонь, который не обжигает, а разжигает. Я хотел оттолкнуть её, но вместо этого прижался мордой к её горлу, чувствуя, как её сердце бьётся, как крылья бабочки, попавшей в сеть.

— Ты хочешь меня, не так ли? — шепнула она, губами касаясь моего уха. Я не рыкнул, не выругался, не убежал. Я просто лежал рядом, чувствуя, как её тело сжимается вокруг меня, как её дыхание превращается в стихию, которая меня топит.

Она начала использовать меня как секс-игрушку — не грубо, а с тонкой жестокостью, которая разрывала меня на части. Она знала, где касаться, чтобы я дрогнул, где целовать, чтобы я зарычал, и как смотреть, чтобы я потерял голову. Я был её рабом, её зеркалом, её грехом, который она носила на себе, словно шкуру, содранную с ночи.

Но я был больше, чем животное. Я был свидетелем её слабости, её страха, её желания быть желанной. И в те минуты, когда она входила во мне, словно волна, разбивающаяся о берег, я видел в её глазах не только страсть, но и боль — боль одиночества, которое она пыталась заглушить моей шерстью, моим телом, моим молчаливым присутствием.

Я не могу отвернуться от неё. Я не могу перестать чувствовать её, как волк чувствует луну, как жертва чувствует нож. Она — мой огонь, мой ад, моё спасение. И я позволяю ей играть со мной, потому что знаю: в этой игре нет победителей. Только мы, два зверя в клетке, которую сами же и выстроили из её постели, моей шерсти и ночей, где слова разливаются и застывают.

Она думает, что я не понимаю её страсти. Что не замечаю, как её губы дрожат, когда она шепчет мне на ухо, или как её тело изгибается, когда я случайно касаюсь её ноги своим хвостом. Но я понимаю всё. Я чувствую её жар, её страх, её надежду на то, что я стану тем, кем она хочет меня видеть.

Иногда я хочу убежать. Убежать в лес, где запахи не обманывают, а ночи не таят тайн. Но тогда я смотрю на неё, как она спит, свернувшись клубком на моей подушке, и чувствую, как что-то в моей груди сжимается. Это не любовь — я не человек, чтобы любить так, как она хочет. Но это нечто большее, чем инстинкт. Это что-то хрупкое, как стекло, которое она держит в руках, не зная, что оно может разбиться.

Я знаю, что она не должна чувствовать ко мне того, что чувствует. Я знаю, что это неестественно, как листва, цветущая зимой. Но я не могу отвернуться от неё. Я не могу перестать следить за её дыханием, за тем, как её сердце бьётся, когда я приближаюсь. Я не могу перестать чувствовать её — как волну, которая несёт меня в неизвестное, но так приятно тонуть в ней.

Она думает, что я не понимаю. Что я не вижу, как её глаза светятся ночью, когда она смотрит на меня, словно на сон, который не смеется признать. Но я понимаю всё. И иногда мне кажется, что она тоже понимает — что она просто боится сказать это вслух, боится, что я разорву её иллюзии, как когти разрывают листья.

Но я не разорву. Я останусь рядом с ней — Тенью, стражем, диким сердцем, которое она приручила. Я останусь, потому что несмотря на всё неестественное, несмотря на страх и желание, я не могу представить себе жизнь без её запаха, без её голоса, без того, как она смотрит на меня, словно на сон, который никогда не сбудется, но так сладко притворяется, что сбудется.