vashuGen

упрямо продолжая традицию пятничного "моё".

Она не пахла.

Ничем.

Ни сигаретами, ни таблетками, ни слезами, ни пылью, ни вчерашним ужином, ни гневом, ни недовольством, ни одеколоном своего босса.

Мама не пахла. И мама странно себя вела.

Ещё неделю назад мальчик, проснувшись поздно ночью и услышав шорох в изголовье своей кровати, едва чувств от страха не лишился, но, узнав голос матери, предупреждающий, что это всего лишь она и бояться нечего, вмиг успокоился и тут же заснул. Только теперь, многими днями позже, он задаёт себе вопрос: а зачем, собственно, мама приходила ночью в его комнату и чем там в темноте занималась? Глядя на неё сейчас, хлопочущую у плиты и что-то напевающую себе под нос, самое время насторожиться и переосмыслить события последних дней. Мама больше не курила и не ругалась на сына по утрам: мама ли это была?

Первые удары колокола напомнили, что служба вот-вот начнётся. Мальчик, еле заставивший себя спуститься этим утром вниз и застывший на нижней ступеньке, осторожно взглянул на мать.

- Мы опаздываем в церковь? – теперь пугал даже звук собственного голоса. В их доме всегда работал телевизор: мама не любила оставаться одна, - мы не идём? – и мама никогда не пропускала службу.

Но в это воскресенье она решила испечь сыну блины, вскипятить какао и достать из чулана банку ягодного сиропа. Сегодня мама не кричала на слишком долго одевающегося ребёнка, сегодня мама наклонялась к самому его лицу и, расплываясь в сияющей улыбке, гладила по голове:

- Нет, милый, - огромная дымящаяся тарелка опускается на стол, - ешь, дорогой.

Неделю назад мальчик застал мать ночью в своей комнате. Спустя пару дней он понял, что она больше не ходит на работу, а сегодня с ужасом осознал, почему она так ласкова с ним.

- Пей, сахарный, - густой какао пахнет шоколадом, маслом и молоком, под стопочку блинов натекла лужица золотистого жира. Мальчик есть не хотел, но не смел отказать матери. Теперь, когда она стала так ласкова с ним, он боялся её больше, чем во времена, когда она предпочитала пускать в ход ремень, а не уговоры.

- Ну же, - тяжёлая холодная рука опускается на русую голову, скользит по непослушным волосам. Руки мамы никогда не были такими холодными. И она никогда не гладила его по голове.

Ветер бьёт в окно: на улице солнечно и на улице ветрено. На улице шумно, на улице воскресенье. В их доме – тишина.

Раньше мама каждое утро первым делом щёлкала пультом телевизора, потом зажигалкой, потом сына по носу, потом замком, надолго закрываясь в ванной комнате, но теперь по утрам она, причёсанная и напудренная, отправлялась сразу на кухню, стряпала сыну завтрак, стоя в дверях, провожала его на школьный автобус.

Раньше маме было совершенно всё равно, во сколько возвращается с учёбы её сын, теперь же, стоит скрипнуть ключом в замке и переступить порог родного дома, мама тут как тут, такая же довольная и улыбающаяся, ждёт сына в коридоре, ведёт его к столу, ставит большую тарелку горячего ужина, заставляет мальчика всё до крошки съесть.

Раньше маму никогда не беспокоило, как питается её ребёнок, теперь же она будто на убой его откармливала.

Внутренний голос, в последнее время слишком часто отзывающийся в голове, предположил, что, возможно, так оно и есть.

Мальчик взялся за вилку и приподнял над тарелкой первый блин.

- Молодец, сокровище, - мама стоит рядом, мама наблюдает и ждёт. Мама снова гладит по голове, мама улыбается, мама называет ласково. Ласково, непривычно и пугающе.

Её сын неторопливо жуёт блины и пытается вспомнить, когда в последний раз она называла его по имени: пять, десять дней назад?

«Неделю, - подсказывает голос в голове, - а знаешь, почему не называет больше? – нашёптывает вкрадчиво следом, - она его не знает», - мальчик послушно накалывает на вилку следующий блин. Он и сам об этом давно уже догадался, но признаваться себе не хотел. Катится сироп по подбородку, капает на скатерть: мальчик и бровью не повёл, - мама за это уже не ругает, а только улыбается шире и подливает в кружку молоко.

- Пей, мой дорогой, - становись большим и вкусным.

Мальчик сидит на высоком стуле, болтая в воздухе ногами, прислушиваясь к голосам за окном, ожидая, когда снова зазвонят колокола.

Сейчас утро, сейчас он не хочет вспоминать о том, как мама однажды зачем-то залезла под его кровать. Сейчас светло, а потому не хочется думать ни о ночных шорохах в комнате, ни о пугающих скрипах за окном. Что-то приоткрывало дверь шкафа, стоило только солнцу зайти, но жаловаться было теперь некому, а потому мальчик просто накрывался одеялом с головой и слушал добрых полночи, как нечто расхаживает по его комнате, принюхивается и, наверняка, мальчика ищет. Вот уже неделю он только под утро забывается тревожным чутким сном, вот уже семь дней он дрожит каждую ночь от страха, вот уже, кажется, много, очень много дней он боится высунуть наружу нос, боится звуков собственного дыхания, боится биения своего сердца, боится, что нечто, поселившееся в его шкафу, однажды догадается распахнуть трясущееся одеяло.

Мальчик покрывается холодным потом при одной мысли о том, что скоро пробьют девять раз часы и ему придётся подняться по скрипучим ступенькам на второй этаж, открыть дверь в свою комнату и остаться один на один с платяным шкафом и его обитателями. Мальчик на грани истерики от страха, но к маме за помощью он больше не побежит, мама больше ничего не узнает, мама больше не залезет под его кровать!

Звон церковных колоколов вывел ребёнка из задумчивости, чуть не заставив подпрыгнуть на стуле и тем самым себя разоблачить. Мама здесь, рядом, внимательно следит, чтобы сын хорошо позавтракал, не мигая наблюдает, как мальчик давится одним блином за другим, как едва заметно морщится, делая очередной глоток густого какао, жирной плёнкой оседающего на горле, как с трудом глотает прилипающий к нёбу кусок, как старается на неё не смотреть.

Бом! – бом! – бом! – колокола отзываются веселее, приглашая всех опоздавших быстрее занять свои места в часовне. Раньше мама никогда не пропускала службы, раньше мама всегда молилась перед сном, раньше она и сына заставляла вставать на колени. Но неделю назад она заглянула под кровать, чтобы окончательно убедиться, что её сын «нытик и трус» и с тех пор не молилась ни разу.

Раньше мама никогда не гладила своего ребёнка по голове, раньше мама старалась как можно реже к нему прикасаться, но, несмотря на это, мальчик знал, что ладони у неё горячие, влажные и мягкие. Руки той, что стояла сейчас позади него, были тяжелы, как мрамор и холодны, как лёд; с того момента, как женщина распахнула дверь в комнату сына и, улыбаясь, объявила, что никого под кроватью нет, она стала громче топать при ходьбе и тяжелее опускаться в некогда любимое кресло, трещащее теперь по всем швам. Стоит отдать маме должное: после её проверки ночной скрежет под кроватью действительно затих, но мальчик был уверен: то, что жило под ней, до сих пор в доме - теперь оно не боится дневного света и неплохо готовит блины.

Надрывается за окном колокольня, новая порция отправляется в рот.

Раньше мама много спала, пила и курила.

Раньше мама ярко одевалась и поздно возвращалась домой.

Раньше мама частенько его поколачивала, но раньше она хотя бы не была такой холодной.

«Мама не изменилась, - внутренний голос говорил, но мальчик слушать не хотел, - мама всё та же, - настойчиво, упрямо, издевательски и вместе с тем отчего-то очень-очень грустно нашёптывало у самого уха, - просто это – не мать».

Просто тогда, неделю назад, мама залезла под кровать и не вылезла. Она не верила, что что-то скребёт там и стонет, но это не помешало этому «что-то» её схватить.

Ветер завывает в церкви, колокола бьют в окна: утро из золотого стало серым, утро из солнечного стало чернильным, день становился ночью и тени выползали из углов.

Мальчик сидел, болтая ногами, и уплетал за обе щёки жирные сладкие блины.

- Ещё, милый? – голос матери пугал, но мальчик не показывал вида: пока не говоришь про монстра, монстр тебя не слышит. Пока не слышишь монстра, он тебя не тронет. Пока веришь, что это не чудище, а мать – мать тебя не съест.

Каждый день после занятий мальчик боялся возвращаться домой, но возвращаться было необходимо. Потому что если ужас, застывший у его плеча, узнает, что он боится и бежит, то его сцапают, его сожрут. Затолкают в шкаф, захлопнут дверь, навалятся всей тонной своего веса и не двинутся с места, пока не постучат изнутри робко и послушно и то, что влезло в шкуру мальчика, не выйдет на божий свет.

Мама досталась тому, что сидело под кроватью, то, что прячется в шкафу, полакомится её сыном. Мальчик понимал, что его песенка спета, ему никто не поверит: куда бы он ни побежал, его непременно вернут домой. И в тот самый день, когда беглец переступит родной порог, чудовище с глазами мамы возьмёт его за руку, улыбнётся ласково и приветливо и не спеша поведёт сына в комнату, где с распростёртыми дверцами будет ждать пыльная темнота платяного шкафа.

Никому нельзя было сказать, никому нельзя было довериться; мальчик не доверялся и молчал.

Голос в голове продолжал нашёптывать в уши, требовал спасаться, требовал начать бить тревогу, но мальчик, давясь клиновым сиропом, только головой качал: как только ты запустишь монстра в свою голову, тебе каюк. Чудовище может сколько угодно хозяйничать на кухне, напевать у плиты, пичкать едой с утра до ночи, улыбаться и гладить ледяными руками по голове: маме не достать сына, пока сын не думает о маме.

Маме сына не съесть, пока сын маму не боится.

Неделю назад что-то позвало из-под кровати и мама пришла на зов: мальчик такой ошибки не повторит, мальчик будет бояться и толстеть до последнего, но сожрать себя не даст.

Не думай, не говори, не называй по имени. Нечто смотрит из маминых глаз на покрывающегося холодным потом ребёнка. Нечто ждёт, пока нервы ребёнка сдадут. Нечто облизывается во мраке притихшего дома, нечто потирает лапы.

Но у мальчика тоже пока достаточно сил: он слишком долго терпел побои и брань, лаской его не запугать.

Мама наклоняется ниже, расплываясь в улыбке, заглядывает сыну в лицо.

- Ещё кружечку шоколада, мой дорогой?

За окном билось и бесилось утро,

Мальчик ел блины.

в честь пятничного "моё" товарищам Пикабушникам.

Не горит, не тонет, не убирается прочь.

*

Я уже не реагирую на скрип двери. И на шаги его я не реагирую тоже.

Проходит на середину комнаты, ставит перед кроватью табурет, усаживается сверху.

- Привет, - подмигивает и качает головой, оглядывая комнату, - опять, я гляжу, не прибрался?.

Я молчу: понимаю, что бесполезно, но делаю вид, что сплю. Он до утра не уйдёт и всё, что мне остаётся, это уткнуться носом в стенку и молиться всем богам подряд, чтобы он поскорее потерял ко мне интерес и оставил в покое. Я знаю, он знает, о чём я думаю. Я знаю, он знает, что это мне известно. Я знаю и всё равно чеканю в голове молитву за молитвой в надежде, что хоть одна подействует.

Он смеётся мне в кровать со своего табурета.

Он пришёл свести меня с ума.

*

У меня теперь на лбу несколько морщин поперечных, под глазами сеточкой расчерчено и дёсны воспалились. А что вы хотели, - я не сплю.

На работе мной недовольны - выговор с позорным вызовом к начальству. Плетусь покорно, слушаю вполуха крики и угрозы: крики меня не пугают. Меня пугает ночь.

На второй день уже записываюсь к доктору: «Вы знаете, - докладываю ему, - у меня галлюцинации». А он мне в ответ: «а какого характера?».

Я говорю: «ужасного, знаете ли, характера. Пугающего. Вы меня на денёк-второй не положите? Под замок можно, вдруг, я буйный».

Доктор на предложение нахмурился, но задал ещё с десяток вопросов прежде, чем отправить домой.

«Вот таблеточки, - выписывает рецепт, - Вы, батенька, раньше времени пожара не трубите». Наша медицина, мол, верит в лучшее и Вам советует. Может, как говорится, и само рассосётся.

Но ни на вторую, ни на третью ночь ничего не рассосалось: после посещения врача всё стало только хуже, мой ночной гость знал, что я делаю днём.

- Вы ходили в больницу? – оно снова волочёт табуретку с кухни, снова царапает ножками паркет, снова усаживается, закинув ногу на ногу, снова качает чёрной головой, буравя угольками красных глаз, - не надо больше туда ходить.

Я жалобно заскулил, накрыл голову подушкой, но от него подушка не спасала. Спокойный, ровный, пронзительный голос нельзя было выключить или сделать тише, нельзя было не слышать, пока чёрный на стуле хотел услышанным быть. Он распахивал пасть, и стройный хор десятка голосов терпеливо объяснял мне, почему не поможет ни психотерапевт, ни нарколог.

Зажмурившись, я терпеливо и покорно слушал, а на следующее утро, когда вернулась на кухню табуретка и щёлкнул в двери замок, подписал прошение о госпитализации. За каких-то два дня я со всем смирился и на всё оказался готов.

Но ночной посетитель неспроста наказывал себя слушаться: он пришёл за мной в палату в привычное время, протяжно скрипнув большой металлической дверью без окошка, протащив за собой по полу тяжёлый коридорный стул. Прикрыв за собой дверь, он снова уселся напротив кровати и какое-то время молча осуждающе качал головой.

- Знаете, каково мне сюда добираться? – произнёс, наконец, дохнув на меня жаром и смрадом самой преисподней, - мы же, кажется, договорились, что Вы дома будете сидеть?

Я стискиваю зубы, я царапаю ногтями простыню: звать доктора – не звать? Оно и так недовольно, вдруг рассердится ещё больше?

- Рассержусь, - соглашается. Мне не обязательно отвечать, чтобы быть услышанным. По палатам и больницам прятаться тоже оказалось бесполезным: оно не ищет меня, оно заранее знает, где я нахожусь.

- Завтра возвращайся домой, - выпрямляясь на стуле, делает едва заметный рывок и в один присест, за какую-то долю мгновения, оказывается у моей кровати. Распахивается со ржавым скрипом вонючая пасть, меня окатывает жарким шёпотом десятка разномастных вкрадчивых голосов:

- И чтобы впредь без выкрутасов.

Так прошла ещё одна бессонная ночь.

Утром я предстал перед лечащим врачом, - взъерошенный, красноглазый и белолицый, - и попросил отпустить меня домой. Следующим госучреждением, в котором я проведу ночь, станет районный морг.

*

Я пробовал пить, и какое-то время это помогало, но оно не желало терпеть в квартире запах алкоголя и пообещало отгрызть мне ноги, если от меня ещё раз будет «так разить».

Я пробовал водить женщин: пару раз знакомился в баре, пару раз приводил старых подруг. Решая веселиться до утра, мы оставляли включённым свет и кувыркались по кровати ровно до того момента, пока не поворачивался в проклятой двери проклятый ключ и не доносился до меня, вмиг окаменевшего и притихшего, стук копыт.

Мои гостьи его не видели.

Мои гостьи не слышали скрежета ножек табурета по полу.

Мои гостьи только удивлялись, оборачиваясь: как это стул оказался посреди комнаты и чего это я вдруг побледнел?

Оказалось, сложно продолжать тянуть лыбу, когда чёрное, взъерошенное и взбешённое смотрит на тебя исподлобья, выпуская носом пар и потирая когтистые лапы: подожди, мол, дай только она уйдёт. Вот только ты останешься один…

Я шумно сглатывал, проталкивая по вмиг пересохшему горлу вставший поперёк ком, стараясь не пялиться так подозрительно на казавшийся пустым стул, повторяя себе, что это всего лишь галлюцинация, которая не может причинить мне никакого вреда.

- Эта галлюцинация голову тебе отгрызёт, - оно хрустит крючковатыми пальцами, - и бабу твою покалечит, - хихикает, округлив блюдцами полыхающие глаза, - вот только засни, - рычит на меня со стула, - и ей – кранты.

Я в первую ночь дал себе слово не спать, но отключился уже во втором часу. Проснувшись поутру, я, ещё не открывая глаз, в одно мгновение покрылся липким потом: я чувствовал, что кто-то лежит рядом, но живого дыхания не ощущал. Каким-то невероятным усилием воли я заставил себя подавить стон отчаяния и открыть глаза: с виду невредимая девушка лежала рядом, еле слышно посапывая во сне.

Только потом, за скромным завтраком и кофе она признается, почёсывая поясницу, что ей всю ночь снились тревожные и очень странные сны, о которых ни вспоминать, ни говорить она не хочет. Девушка покинула мою квартиру, чуть косолапя и прихрамывая, повторно ночевать у меня она отказалась.

Но по какому-то счастливому стечению обстоятельств я и следующую ночь в одиночестве не провёл. Замок в полночь привычно скрипнул, но я, развернув мою гостью лицом к окну и, опустив на колени, тоже отвернулся от тёмного прохода, наблюдая в отражении оконного стекла блеск завитых рогов и багряные всполохи искрящихся глаз.

Со мной рядом засыпала бойкая, на всё согласная девчонка, а проснулась бледная, молчаливая и лет на пять постаревшая женщина с какой-то новой, ранее незамеченной грустью во взгляде. Я её отвёл на кухню, кружку кофе перед ней поставил и сразу, с порога, спросил:

- Снилось, что ли, чё?

А она глаза подняла, сощурилась, помолчала, покачала головой и поковыляла собирать разбросанные по квартире вещи.

Мне стоило немалого труда дозвонится ей после и принести извинения. Она выслушала меня молча и, не уточняя, за что я, собственно, извиняюсь, отключила связь.

Третью женщину, что разделила со мной постель в стенах проклятой квартиры, я трахал уже устало и неохотно. Наутро мне не было дела до её самочувствия. Не было уже ни завтрака, ни кофе. Я закурил сразу по пробуждении и спросил в лоб: что ей снилось этой ночью. Как и предыдущие, она проснулась измотанной и разбитой. Я говорю: ты видела кошмар, расскажи. А она только усмехнулась невесело и поднялась, охнув, с кровати:

- Как грелку порвали.

- Тебе такой чёрный снился? На чёрта похож? – женщина так и застыла, нагнувшись за колготками. Постояла, не шевелясь, несколько секунд, потом выпрямилась, обернулась ко мне.

- Если ты меня чем-то опоил…

Я почему-то рассмеяться сначала хотел, но вовремя передумал. Оно обещало покалечить моих женщин, оно их и покалечило, пусть даже с виду они выглядели почти невредимыми.

- Нет, - говорю, - он мне просто тоже снился, - соврал слёту. Но она на мой ответ только шире глаза раскрыла и, выронив зажатые в руке трусики, пролепетала:

- Он и тебя, - скользнула по мне взглядом вниз, - туда же? И надвое…?

Больше расспрашивать я не стал. Она собралась минуты за две, проковыляла, стараясь скрыть приобретённую за ночь хромоту, в коридор, повозилась с замком, хлопнула, наконец, дверью. Ушла.

Больше я в квартиру женщин не водил.

И сам домой не возвращался.

*

На ночных улицах непроглядно-тёмные подворотни попадаются чаще, чем я предполагал. Я решил больше дома не ночевать, решил не тревожить ни знакомых, ни друзей: пошатывающийся от недосыпа, я спускаюсь после работы к набережной и брожу там несколько часов кряду, выискивая подходящую лавку. Я не собирался устраиваться на ночлег, я знал, что оно появится, как только я приму горизонтальное положение и закрою глаза, а потому я просто бродил, смоля одну сигарету за другой, от одного круглосуточного магазина до другого, пока не понял, что в такт моих шагов гаснут вдоль улицы фонари.

Остановился, на секунду потеряв равновесие. Закружился в панике на месте, огляделся по сторонам. Есть кто живой? Надо срочно к кому-нибудь живому!

Еле заметил: бабка по другой стороне улицы идёт, тащит за собой подпрыгивающую на брусчатке хозяйственную тележку. Я, с перепугу, бросился к ней. Подбежал, взмокший и растерянный, зашагал медленно рядом: чего теперь? «Бабушка, спаси»?

- Давайте, помогу, - почти прошептал, чтобы не испугать позвякивающей в голосе дрожью, - не тяжело В..Вам?

Бабка остановилась, глаза на меня подняла, улыбнулась беззубым ртом и зашепелявила, хлопая губами:

- Ой, спасибо, милок. Ой, какой молодец! Но ты лучше иди домой!

Снова сгорбилась, снова тронулась в путь, скрипя несмазанными колёсиками тележки. Я обернулся на погрузившуюся в темноту набережную, промокнул рукавом проступивший на лбу пот и решил от бабки не отставать.

- Да давайте, - говорю, - мне не сложно, - усмехаюсь, представляя, как это выглядит со стороны: в третьем часу ночи здоровый мужик пристал к одинокой старушке. А потом замер на месте и нахмурился: а старушку-то что ночью на улицу потащило?

Ночной город – это лабиринт тёмных коридоров и утопающих в тени дворов: затих отражающийся от стен домов скрип колёсиков, и бабка замерла в нескольких шагах от меня.

- Спасибо, милок, - оборачивается ко мне, кивает в знак благодарности, - но ты б шёл лучше домой, - сверкает в темноте бусинками наливных красных глаз, - тебя там ждут.

*

Весь мир – его дом.

Мне никогда не скрыться и никуда не убежать.

С каждого окна сыпятся на меня тысячи горящих глаз. Иди домой, - булькает эхо в канализационных люках. Коллега застаёт меня спящим на рабочем месте:

- Слушай, может тебе отлежаться какое-то время…

- Нет!

Всё бегу, бегу, да только с места не двигаюсь. У него за спиной стена огня и целая армия по мою душу. У меня впереди – полыхающие мосты и осыпающиеся горы.

- Что тебе от меня надо? – стоит посреди площади табурет, гулким эхом разливается по миру цокот копыт. Зачем я спрашиваю, если уже знаю ответ…

- Но ведь страшно умирать, страшно.

- А жить, - усаживается как обычно, как обычно запрокидывает ногу на ногу, - тебе не страшно?

Разве же, - вопрошают меня звёзды с неба, - это жизнь?

Разве, - читаю в протянутой на углу листовке, - хороший человек заслужил бы такого?

Я чуть не плачу, рву бумагу в клочья. Чем же я вам всем так плох? Встаёт поперёк горла здоровенный ком; уже не протолкнуть, только задохнуться.

- А ты и задохнись, - пожимают плечами мне с табурета, - было бы за что цепляться, - фырчит следом.

Заткнись, обхватываю руками плавящуюся голову.

Прекрати! – пытаюсь поймать покатившиеся по мостовой глаза.

Не надо!! – десятки рук, сотни глаз, рты, алые и зубастые. И все мне только об одном: иди домой и принимай гостей.

Поторопись, тебя там ждут.

Это негостеприимно, - хором подсказывает улица.

- И не по – товарищески, - блестят рога в отблесках заходящего солнца, - мы же почти как родные, - то ли дождь по моему лицу, то ли кровь, - мы же с тобой, - сверху что-то падает со свистом, - друзьЯ!

*

Я очнулся на лавочке в парке. Продрогший до костей, едва способный подняться на ноги, еле-еле шевелящий окоченевшими пальцами.

Ночи не было. Табурета не было. Не было рогатого. Туман у ног стелился, взбивался клубами при каждом шаге. Белое солнце вставало из пыльной дымки, просачиваясь вязкими лучами сквозь голые ветви и обугленные стволы.

День только начинался, всходило над миром утро.

Я шёл вешаться домой.

Мы сидели друг напротив друга: я и Настя.

Она, спокойная, улыбающаяся, почти неподвижная.

И я, от любопытства и подозрительности почти потерявший над собой контроль.

- То есть, - я проталкиваю сухой ком по сухому горлу, - то есть, ты говоришь, что живёшь теперь здесь?

Настя с готовностью кивнула и улыбнулась: ага.

- Уже год, - отвечает спокойно и уверенно, - ты разве не помнишь? Должен бы знать, - и она снова склоняет голову на бок, широко распахивая при этом глаза.

«Не помнишь», - я не мог оторвать от неё взгляда, - разумеется, я помню. Разве забудешь, как искали её целых полгода с ментами, добровольцами и собаками. Как прочёсывали вдоль и поперёк и эту деревню в полтора дома, и близлежащие населённые пункты, и лес, и реку, и поле.

Облазили каждый овраг, забрались на каждую кочку, голоса себе сорвали, выкрикивая её имя. Чтобы в итоге ни черта не найти.

Чтобы в итоге вот так через год её «на том же месте» встретить.

Я хмурюсь, снова не верю своим глазам, но стараюсь держать себя в руках, не задавая вопросов, ответ на которые услышать не хочу.

В соседней с нами комнате снова что-то упало и покатилось, но я больше не интересовался, что там могло передвигаться и падать. Если Настя покинет поле моего зрения, я непременно сигану в окно.

*

Всё было так, как мы тогда и оставили: вот распотрошённый сундук с вывернутыми наружу простынями, вон ржавая посуда, сваленная в углу. Позади меня на кровати валяется груда старых курток и пальто, карманы которых мы тщательно обшарили, прежде, чем сгрести в одну кучу. В соседней комнате, пари держу, лежит брошенный мною блокнот с набросками плана дома: я помню, что он выпал из кармана, но я не стал его поднимать. Мы особо не заботились о сохранении пыльного порядка в исследованной локации. Мы не думали, что когда-нибудь вернёмся сюда вновь.

Однако я вернулся.

Однако я пришёл.

Не мог забыть, успокоиться и смириться. Промаялся слишком мало, стал почти прикипать, а потому одним погожим весенним днём влез в спецовку и сапоги, взвалил рюкзак на плечи и пошёл.

И вот Настя передо мной: смотрит, не моргая, не шевелясь и не дыша.

Я тоже молча её разглядываю гадая, не этого ли я, собственно, хотел?

Не за этим ли, собственно говоря, вернулся?

Не этого ли в итоге ожидал?

За окном пылало и жарило в небе апрельское солнце, я был безмерно себе благодарен, что додумался прийти сюда днём.

- Ты не думала… - хотел было спросить, но тут что-то хрустнуло из коридора по правую руку и я буквально подпрыгнул на месте.

Настя даже не шелохнулась, проигнорировала источник шума, будто заранее зная, что там может в темноте хрустеть.

«Привыкла за год», - пронеслось в голове и я буквально кожей почувствовал, как побледнел.

- Ты не думала, - повторил, стараясь придать уверенности своему осипшему голосу и тут же осознал нелепость этой попытки: я был уверен, что Настя читает меня, как открытую книгу, и всё же не мог позволить себе расслабиться ни на секунду. Скрип из коридора повторился вновь и уже даже я был уверен, что причина шума — не проседание ветхого дерева и не трещавший по всем швам фундамент.

Что-то упало и покатилось, но я не отводил с моей собеседницы глаз.

Настя сидела прямо передо мной, всё так же беззаботно и приветливо улыбаясь, но я знал, что она ждёт, когда я проиграю в эту игру и сдамся, не выдержав напряжения.

Что-то шевелилось под черепом у самого затылка, что-то, что заставляло кожу покрываться мурашками и наэлектризовывало волосы по всему телу.

Солнце било в мутные стёкла утопающего в сумерках дома и только это помогало мне держать себя в руках. Отчаянно пытаясь успокоиться сам, я и ей хотел передать своё вымученное спокойствие.

Я хотел, чтобы Настя, что бы с ней за этот год ни приключилось, вела себя нормально.

«Ты не пойдёшь домой?» - мне надо было спросить лишь это, но я как-будто заранее знал ответ и боялся его услышать.

- Посидим ещё? - только и смог выдавить я, - ладно?

Настя улыбнулась, Настя мне кивнула.

Конечно, о чём, мол, речь? Я сидела здесь целый год, ожидая, что ты за мной вернёшься. Минутой больше, минутой меньше — теперь ей это не составляло никакого труда.

Я не знал, сколько времени нам ещё предстояло провести вдвоём в этой комнате, но готов был не сходить с места, сколько потребуется: пока солнце висело в небе, всё было хорошо.

Мне бы радоваться.

Мне бы во все барабаны бить.

Мне бы хватать её за руку и бежать скорее отсюда.

Мне бы плакать от счастья и воздавать всевышнему хвалу за посланное чудо.

Мне бы не трястись сейчас от кипятящего мысли страха, а расспросить сидящую передо мной девушку, живую и здоровую, что с ней приключилось и произошло?

Здравый смысл подсказывал с раздражающей периодичностью, что я не сплю и не брежу. Голос разума в голове нашёптывал, что не бывает ни магии, ни чудес.

Рациональная и хладнокровная часть рассудка настаивала, что нет ничего страшного в том, что Настя сейчас сидит передо мной: да, это странно и нелепо, но бояться здесь нечего и уж, тем более, незачем теряться и паниковать.

Она молчит, но и я молчу: это только шок от первой встречи. Обыкновенная потерянность, естественная, почти ожидаемая дезориентация: подумать только, целых шесть месяцев Настю искали спасатели, целый год я думал, что она мертва! И удивительно ли, что мозг сейчас выкидывает номер за номером, выбрасывая в кровь всё новые порции адреналина, заставляя меня сидеть, не шевелясь, на месте и вместе с тем подготавливая к абсурдному побегу.

Я не должен вести себя, как перепуганный подросток, мне надо самому себе доказать, что я всё ещё в рассудке, что не оглох от шока и не ослеп, что вижу я именно Настю, что именно она сидит сейчас передо мной.

Мне надо дотронуться до неё, убедиться, что она состоит из кожи и костей, что это её волосы сейчас струятся по плечам, что это её глаза так выжидательно и внимательно за мной наблюдают.

Мне надо всего лишь её коснуться, но — богмой! - до чего, оказывается, она бледна! И эти глубокие синяки под глазами! - неужели, я настолько был потрясён встречей, что сидел тут всё это время и не замечал, как сильно она похудела?!

В голове бушевал вихрь мыслей, но ухватиться за что-то кроме «Беги отсюда!» было сложно.

Хотелось спросить: «Но как же ты выжила?», но язык прилип к нёбу и ни слова нельзя было выдавить из пересохшего рта: я заранее знал, что она ответит и как только слова будут произнесены, всё в этом проклятом доме придёт в движение и я стану следующим, кто навсегда останется здесь, запертый в четырёх кирпичных стенах.

Однако дольше молчать было неуютно и подозрительно: едва заметив с улицы её силуэт, замерший в окне, я только на секунду опешил, растерялся лишь на мгновение. Бросившись опрометью в дом, я не успел ровным счётом ни о чём подумать, ничего проанализировать, прикинуть палец к носу и сообразить, что Насти здесь быть не могло, что Настю тут уже искали, что Настю тут не нашли.

Что это либо игра моего зудящего мозга, либо — этого жуткого места, которое мы год назад так дерзко потрошили в поисках мало-мальски ценной рухляди.

Я ничего не понимал и сам себя не помнил, когда, взбежав по ступеням на второй этаж дома, увидел свою подругу, сидящей на скамье и обернувшийся в мою сторону.

- Настя, - пролепетал тогда, - ты… - «ЖИВА?» - так с языка и не сорвалось. Меня будто ледяной водой окатило, стоило снова увидеть её так близко и так рядом, - Настя… Ты?

Она едва заметно кивнула и я понял: что бы теперь ни происходило, я должен быть максимально осторожен и держать себя в руках. Я прошёл в комнату, сел на кровать напротив неё и только тогда осознал весь ужас происходящего.

- Я теперь живу здесь, - сказала Настя Настиным голосом и я окончательно убедился в том, что Насти в этом доме нет.

*

Глаза скашиваются на чёрный провал дверного проёма, на притихшую в глубине коридора тьму, на что-то, поскрипывающее в этой темноте половицами.

Может, можно сказать, что я вернусь?

Что я не ухожу насовсем.

Что сейчас спущусь вниз, а потом тут же поднимусь обратно?

Оставить её в самый последний раз, убежать только затем, чтобы потом вернуть и уже наверняка спасти!

Она же улыбается, так доверчиво смотрит: должна мне поверить, должна отпустить.

Я же буквально ненадолго.

Я же не опоздаю на этот раз!

Надо только спуститься снова на первый этаж, пробраться через горы хлама к сеням, протиснуться в покосившиеся двери и, оказавшись на улице, рвануть отсюда, что есть мочи до ближайшего населённого пункта, чтобы непременно и обязательно вернуться, но уже точно не одному!

Я вымученно улыбнулся своей подруге: план был понятен и прост, так почему же я ни слова не могу из себя выдавить? Почему боюсь отпроситься у неё вниз? Почему не хочу, чтобы она снова хоть что-то говорила? Не станет же она удерживать меня тут насильно?! Не станет же она… бежать за мной?

Настя чуть заметно склонила голову набок: только сейчас я заметил, что за всё прошедшее с момента нашей встречи время она, кажется, ни разу не моргнула.

*

Давно я не чувствовал себя таким виноватым.

Кажется, с того самого дня, когда, уже находясь в несущейся в сторону дома электричке, понял, что кого-то среди нас не хватает.

Тогда мы, конечно, пытались с Настей связаться: названивали ей весь вечер, караулили в сети, даже заехали к ней домой.

Но, когда она и на следующий день не объявилась, мы начали паниковать: мысль о том, что девушка решила самостоятельно добраться до дома, сменилась ужасающей идеей о ранении, переломе или потере сознания. Вооружившись помощью родственников и друзей, мы рванули назад, обыскали каждый угол в этой заброшенной деревне, обшарили каждый разваливающийся дом, но ни Насти, ни её тела так и не нашли.

Полиция, собаки, случайные свидетели нашего похода: никто не смог помочь в поисках.

Полгода, проведённые в полном недоумении, шоке и бесконечных размышлениях о судьбе подруги результатов так же не принесли.

И только спустя год, в юбилей этого таинственного исчезновения, Настя, наконец, нашлась.

Нашлась там же, где и пропала.

И нашлась, к сожалению, именно мной.

И вот теперь мы сидим с ней, друг на друга внимательно смотрим, молчим и терпеливо ждём, пока опустится на эту деревню ночь.

- Послушай, - мне стало дурно при одной только мысли об этом, - нам надо идти… - мой голос звучал неуверенно, но солнце упрямо катилось к горизонту и ждать больше было нельзя, - нам надо вернуться… Домой.

Настя не моргает. Настя улыбается и отвечает спокойно:

- А я дома.

Я замотал головой, призывая её перестать нести этот бред и наконец меня послушать.

- Нет, Настя, твой дом не здесь, - я нахмурился, придал голосу твёрдости, - пошли, - я дёрнул ладонью, едва её не коснувшись, - я тебя отведу.

Она смотрит. Молчит. Впервые за всё время пребывания в этом месте я, кажется, понял, что так настораживало меня в её взгляде: она смотрела не покорно, как поначалу могло показаться. Она смотрела выжидательно.

Она не издевалась надо мной. Не водила за нос. Не искренне тупила, хлопая круглыми глазами.

Она просто спокойно ждала, когда скроется солнце.

Когда можно перестать улыбаться и молчать.

- Пошли! - я старался убедить себя, что она сошла с ума от одиночества, потерялась, испугалась и свихнулась, - Настя… Нам надо идти! - я повысил голос, стараясь отгонять медленно окутывающий меня страх.

Не хотелось признаваться, но признаться пришлось: мне было страшно.

Страшно, чёрт возьми, чертовски!

И боялся я не кого-нибудь, а молчаливую худую девушку, мило целый день мне улыбающуюся.

- Если ты не пойдёшь, - я опустил голову, боясь смотреть ей в глаза, голос предательски сорвался на хрип, - то я пойду один!

Пытаясь убедить себя в том, что я сам не знаю, чего боюсь, я встал. Настя запрокинула голову, не отводя взгляда от моего лица.

- Я пошёл! - я предупреждал её о каждом своём шаге, будто стараясь обмануть эту тощую серую фигуру, натянувшую на себя Настину кожу и так ловко ей прикинувшуюся, - но я вернусь! - я оправдывался, уговаривал, старался, чтобы то, что пялилось сейчас на меня Настиными глазами не поднялось вслед за мной и не попыталось удержать, - жди тут! - и, покрываясь холодным потом, я, наконец, отважился повернуться к ней спиной.

Я дал слабину и обернулся только уже находясь на лестнице, ведущей на первый этаж.

То, что предстало моим глазам после, ещё долгое время будет являться в ночных кошмарах, обрастая подробностями и деталями.

Настя стояла, повернувшись лицом ко мне и спиной к свету. Улыбка на её лице сменилась оскалом, глаза словно ввалились в тощее и бледное лицо, острые скулы чертили сизые полосы на белых щеках.

Она улыбалась во весь рот, следила за моим побегом чёрными дырами на бледном лице и будто радовалась тому, что могла больше не притворяться и не разыгрывать передо мной этот спектакль. То, что прикинулось Настей, медленно расходилось по швам, скидывая с себя ставшей ненужной оболочку. Коротко вскрикнув, я отвернулся от медленно вытягивающейся фигуры и побежал вниз.

Уже на улице, быстро запыхавшись от бега, я обернулся снова и снова посмотрел в окно второго этажа, туда, где несколькими часами ранее заметил девичий силуэт.

Он снова был там: Настя стояла и всё так же меня разглядывала.

Она больше не улыбалась. Больше не клонила голову в бок. Больше не скалилась на меня и не распахивала неестественно-широко рот.

Теперь она смотрела угрюмо, серьёзно и угрожающе.

Она то ли запрещала мне возвращаться, то ли, напротив, предупреждала, что наш разговор не окончен: на этом впалом костлявом лице невозможно было что-то достоверно прочитать.

Солнце ещё не скатилось за кромку раскинувшегося на западе леса, но вокруг уже начинало темнеть и я, до ужаса боявшийся быть застигнутым ночью в этой деревне, снова припустил со всех ног, уже больше не оглядываясь назад и гоня от себя малейшую мысль об оставшейся в том доме девушке.

По прибытию в город я купил водки, за каких-то неполных полчаса опустошил почти всю бутылку и в итоге сам не заметил, как заснул.

Я отчаянно старался убедить себя в том, что всё произошедшее — всего лишь результат череды случайных совпадений. Я попёрся в ту проклятую деревню в не самом спокойном расположении духа, а потом, встретив сумасшедшую бродяжку в доме, где пропала Настя, сразу принял желаемое за действительное.

Я искал женщину и я её нашёл.

Я искал Настю, а нашёл тощую бездомную, облюбовавшую один из брошенных домов и оставшуюся там жить в Настиной одежде, Настином теле и с Настиным голосом.

Я предпринял отчаянный жест, отправившись в то место спустя год после пропажи подруги, так что нечего было удивляться тому, что я уцепился за единственного человека, встретившего меня там.

Знавшего меня по имени.

И явно меня поджидавшего.

Долгие, долгие дни после возвращения я старался привести в порядок мысли, подвести какой-то итог, но увидев снова во сне ту фигуру и тот дом, окончательно убедился в том, что ничего ещё не закончено.

В первую ночь, грузно топая по скрипучим ступенькам, оно спустилось на первый этаж, во вторую вышло из дома и зашлёпало по грязи и лужам в сторону леса, на день десятый уже проворно пробиралось сквозь густые хвойные заросли, задирая колени почти до самого подбородка и радостно скалясь в растрескавшейся по лицу хищной улыбке.

Я не знал, чего оно от меня хочет, но сотню раз уже проклял тот день, когда решил, что мародёрство в заброшенной деревне — отличный способ провести выходные.

Мы оставили там Настю и теперь то, что напялило на себя её тело, топало по мою душу, хрустя тесными костями при каждом шаге.

Я не мог остановить череду этих снов, как не мог спрятаться или сбежать. От кого мне было спасаться? От снящегося мне чудовища?

Каждое утро всё увиденное казалось нелепой и злой игрой моего больного воображения; помешивая сахар в утреннем кофе, я готов был посмеиваться над самим собой, таким мнительным и трусливым в первые секунды после пробуждения.

Но стоило солнцу сесть за горизонт, я понимал, что до чёртовой матери снова боюсь заснуть.

Еженощно, без устали и отдыха, рассекая воздух плетьми бескостных рук, болтающихся вдоль несуразно вытянувшегося тела, оно приближалось всё ближе и ближе к моего городу, моей улице и моему дому.

В последнем сне эта тощая жердь уже перешагивала телефонные столбы, но я ни секунды не сомневался в том, что, когда однажды ночью я услышу стук в дверь и послушно пойду открывать, на пороге я увижу всё то же внимательно разглядывающее меня лицо улыбающейся Насти.

(На октябрьский конкурс сообщества CreepyStory)

котейка на страже вашей деревни