uzdechkin3

Уже повсюду подули перестроечные ветры, но на предприятиях, что повсеместно работали вовсю ( ни сном не духом не ведая о грядущих вот-вот упадке и закрытии), политинформации еще проводились регулярно.
Был у нас в бригаде паренёк – Васильев Саша. Человек добрый, работник хороший, а уж «сказочник» такой, что в минуты, когда он во время перекура, не давая никому и слова вставить, травил очередную байку, произведения незабвенного Ганса Христиана Андерсена тоже безоговорочно «курили». И служба на Тихоокеанском флоте, вопреки надеждам, таланты Саши не то, чтобы заглушила, но, сдавалось, даже и развила. Потому что вот какую историю по увольнению в запас поведал он в нашей курилке:
- Зашли мы, значит, на крейсере в Штаты. С дружественным визитом. Ну, знаете же – новое мышление, демократизация, все такое… Вечером банкет. Речи официальные проговорили, фуршет там небольшой, начались танцы. А наши все, как бараны, по углам жмутся. Помполит нам: «Чего вы, ребята, как дикие – идите, приглашайте!». Ну, я первый – вы ж меня знаете! – смотрю: одна такая ничего. Пригласил, весь вечер мы с ней протанцевали, проводил – все как положено. Возвращаюсь на крейсер, а мне помполит у самого трапа: «Васильев, ты знаешь, с кем ты танцевал?!» - «Нет». – «Да это же жена командующего Шестым!.. американским!.. флотом!»
Несколько мгновений мы еще сидели в тишине, готовой уже расколоться громовым хохотом, а потом просто-таки повалились со скамеек. Не спас и Сашин реверс: « Не, ну я вообще-то не знаю – это помполит так сказал».
И теперь, когда очередной политинформатор вещал нам об ухудшении международного положения – и там сложно, и сям непросто, и Шестой флот США, де, зашел в Персидский залив, мы лишь отмахивались беспечно: «Да, мы Сашу откомандируем, он мигом конфликт с командующим урегулирует. Друг семьи, как-никак!».
А ведь и сами где-то в глубине души тогда поверили – в то, что будем мы теперь со всем миром пусть и не за панибрата, но на равных, и заживем навсегда мирно , безбедно, достойно и счастливо…
Саня, ты куда теперь запропастился?.. Как бы ты сейчас был всем нам нужен!
https://www.proza.ru/2016/06/09/1802

На своем веку он ни разу не видел летающих тарелок – да и слава Богу! Хоть, где-то краем уха про те и слыхал раньше, а теперь уже доложили из достоверных источников…
- Ой, - держалась одной рукой за голову Алёнка, - Виталик, уж этот Виталик: сколько он у Полины крови попил!.. Грязный какой-то – постоянно. Полина раз старпома привела: «Вот, посмотрите на его внешний вид!». А старпом наш – ты же его, рохлю, знаешь: «Ну что ж ты так, Виталик!». Постоял, пожурил ласково, можно сказать, и ушел.
- А готовил-то хорошо?
- Ты знаешь, - справедливая во всем и ко всем камбузница старалась и здесь быть объективной, - вот когда захочет – сделает! А не захочет, - она красноречиво махнула рукой.
- А народ как – счастлив был? – все выспрашивал Овсов о своем предшественнике, что был судовым пекарем – третьим поваром в предыдущем рейсе.
- Народ? – Алёна даже вернулась из посудомоечной, куда было уж зашла. – Они его через раз прибить грозились! Однажды, бляха медная, варил кашу на полдник – манную. А каши он так и варил – мешает стоит, мешает, потом давай воду отливать, потом сырой водой доливать – в итоге, так и сварит – фигню (Алёнка, впрочем, вклеила здесь словцо покрепче) какую-то. А тут чего-то он совсем не доварил – это манку-то! – вообще сырая получилась. Ему через амбразуру из салона кричат: «Виталик, мать-перемать, каша сырая!». Он подошел, кастрюлю по-деловому открыл, половником зачерпнул, попробовал, и: «Нормальная каша - чего вам там не нравится?.. Нормальная!». Я думала – сейчас тарелки на камбуз полетят!
По возрасту совсем уже не мальчик, Овсов оставался в душе все таким же впечатлительным и романтичным юношей. И представлял он отчетливо после этих слов, в замедленном действии (уверяют, что в такие моменты именно в замедленном действии все видится, и все же, параллельно с прямым действием, осмысливается: «Вся жизнь в этот момент перед глазами пролетела», - уверял Овсова давно забытый армейский сослуживец, в которого протестные перестроечные демонстранты пульнули кирпичом) метко запущенную чьей-то верной рукой в порыве праведного гнева тарелку… И летит, , завораживающе вращаясь двумя синими каемочками по краям, опознанный, так хорошо знаемый объект, щедро расплескивая и разбрасывая метеоритным облаком по сторонам причину состоявшегося полета. И прилетает, конечно – прямо в лоб: точно по задуманной траектории…
Ужасающий грохот, словно усиленный неведомой акустикой, потряс камбуз, а вслед за ним бухнул и другой. Это выскользнула из рук-крюк задумавшегося повара пара тарелок, и «раскокались» те, конечно, о палубу в мелкие осколочки. Высунулась Аленка, молчаливо смерив укоризненным взором незадачливого Овсова, за которым раньше таких грехов сроду не водилось. А из салона понеслись страшно радостные возгласы моряков:
- На счастье!
- Давай еще одну!
Космос постылого замкнутого пространства ненадолго ожил хоть каким-то событием, заискрился керамическим крошевом, звонко просигналил из самых глубин камбуза признаками нормальной жизни. Народ был счастлив!
Нет, Овсов не видел на своем поварском веку летящих на камбуз тарелок. Падающие – грешен! – наблюдал, а летающих – все не доводилось.
Пусть и дальше минуют они убогого далеко стороной.
https://www.proza.ru/2019/02/22/1188

- Старпом, а когда будут пирожки с капустой?
Вот задача! Щепотка дрожжей, щепотка соли, жменя сахара, яичек хотя бы парочку, кусок маргарина, или масла сливочного - если богаты. Водой теплой залил, муки добавил – перемешал, к батарее теплой притулил, полотенце набросил: авось и взойдет тесто. А пока выжидаешь, да надеешься – начинку гоноши: капусту мелко порезанную с лучком – на сковороде потушить. Поперчить, посолить не забудь, конечно!
Правда, то из расчета на семью обычную. А нас тогда восемьдесят, без малого, человек было – экипаж траулера морозильного. Большая и дружная семейка, в которой, как известно не без …
- Старпом, а когда будут пирожки с капустой?
Были , да и есть, в любом экипаже такие балагуры отчаянные. Весельчаки безголовые. Живчики. Из тех, что твердо убеждены: на судне работают только двое – он, и главный двигатель. А посему, надо всем прочим по мере возможности жизнь усложнять.
- Старпом, а когда будут пирожки с капустой?
Мешал, конечно мешал делу этот пакостник, что звонил в ранний час «собачьей» старпомовской вахты (в такой спозаранок вставать!) в рубку с одним и тем же вопросом. Мечется, бывало, старпом по рубке при выборке или отдаче трала – дело хлопотное и ответственное, - а тут звонок по телефону: сам по себе отвлекающий момент. Так ведь, и выжидал аноним терпеливо, звоном рубку оглашая, чтоб уважили его вниманием – сняли трубочку, выслушали: когда же будут пирожки с капустой?
И как поймаешь ты его? Немало телефонов по судну, а и определи ты по голосу-то: иных тихонь старпом и не слышал вовсе.
С неделю, в общем, старпом вопрос выслушивал. Риторический. Потому что ответить, и душевное что-то согласно моменту высказать, старпом не успевал: тут же вешали трубку.
Но нашел решение верное – на то он и старший помощник самого капитана, правая его рука! Вызвал, наконец, шеф-повара и властно приказал:
- Так, теперь каждый полдник – пирожки с капустой!
Звонки прекратились: на пятый, или шестой день приелись пирожки с капустой народу настолько, что громогласно звенело по коридорам:
- Поймаем урода, зададим перца!
Тут уж не до шуток- с балтийскими-то, как не крути, матросами!
И хорошо напомнили: в начинку не худо болгарского перчика добавить чуть – сочнее будут.

Ну, и намучились мы с этим самоваром! Расписным, с витиеватыми ручками, сверкающим самоварной позолотой. Электрическим. Купил-то я его, готовясь к вылету в рейс в Буэнос-Айрес. Ценились в столице Аргентины самовары. Но, переигралось – не сбылось! Накануне забастовал там оставленный без валюты экипаж «Билютина», и больше уж в тот прекрасный город никто не летал…
Бастовать они затеялись! Кто же, в середине 1992 года, на хозяйскую милость еще рассчитывал? Теперь только на себя! Эко диво – баз валюты их оставили! Самовары везти было надо!
Предмет национальной гордости пришлось мне тащить с собой в Уолфиш-Бей – намибийский городок, абсолютно не изученный с точки зрения самоварного бизнеса.
Трудности начались уже в аэропорту.
- А это зачем? – указывая на объемную коробку, вопрошал таможенник.
- Да, жена, елки-палки, выгнала, - жалко соврал я. – пришлось вот все свое забрать.
- Что же это жена такая? – улыбнувшись в усы, уже штамповал мою декларацию офицер.
- А это нам в рейсе чай пить! – совсем некстати влез из-за плеча мой приятель, хлебнувший уже где-то чая «белого». – Кипятильниками же пользоваться запрещают.
- Да что вы мне Ваньку валяете? – холодно глянув, отозвался таможенник. – У вас же у всех – по кипятильнику. Подождите-ка…
И, покинув пост, отправился к старшему по смене. А вернувшись, сообщил, что мне нужно написать бумагу, в которой я обязуюсь самовар ввезти обратно.
Вот только этого-то мне и не хватало! Тащиться с такой бандурой на край света, чтоб потом привезти назад!
- Подожди пока в сторонке, - кивнул таможенник.
В ответ я кивнул благодарно и понимающе – штамп в моей декларации уже стоял, самовар с чемоданом уехали в багаж, и, сместившись в сторону, я потихоньку сбежал – через линию паспортного контроля – за границу.
Однако на этом мытарства не закончились. У белых граждан Уолфиш-Бея , с которыми доводилось общаться в порту и вне его, наблюдался явный пробел знаний относительно понятия «сэмоффар». Потратив немало сил на просвещение населения в этом вопросе, нам с приятелем насилу удалось найти покупателя. Пожилой немец, задумчиво поправляя время от времени позолоченную оправу очков на переносице, изучающее теребил краник на самоварном носике.
- Ти, понимаешь, ти-и – чай! – втуляли мы.
- Кофи? – с сомнением спрашивал добропорядочный бюргер.
- Да черт с тобой! – в сердцах махнули рукой. – Кофе, можно и кофе.
Самовар-то был ведерный…
Еле-еле ушатали. Едва-едва покрыв расходы.
А как вы думали – легко и просто, что ли, культуру нашу самобытную в мир нести?

Бледно – желтый кругляш солнца, словно прилепленный, висел в пыльном сером небе. На причале, у которого было отшвартовано судно с красным флагом за кормой, серпом и молотом на трубах, ходили, как гуси по лугу, обретавшиеся в порту сенегальцы, изредка проезжали, чванливо глядя из-за стекла автомобиля, хозяева здешней жизни полицейские, утомленные песочным смогом мамаши, сидя чуть поодаль, кормили грудью крепких чернокожих малышей.
И рассыпавшейся цепочкой стояли у борта местные «бизнесмены», торговавшие нашему брату жгучее виски, маски из красного дерева и водонепроницаемые часы.
¬¬- Шапка, тапка – ченч! – бойко лопотали они, ведя переговоры деловым конкретным слогом, лихо и невинно перемежающимся непечатными словечками. И чуть что, негры заговорщицки тыкали указательным пальцем вверх:- Комисара!
Первый помощник капитана – помполит, навалившись на леерное ограждение, бдительно следил, чтобы никто из моряков не уронил достоинства и чести, вступив в мелочную меновую торговлю с местными "ченчевщиками".
Так вот – готовилось к отходу из Дакара (почему-то мне этот город вкупе со своим названием, напоминает автомобильную шину – крепко надутую, изрядно потертую и страшно пыльную) наше советское судно, уже прозвучала команда: «Боцману поднять трап, швартовым командам по местам стоять!», а пожилой матрос Михалыч, влезши ногами на диван, демонстрировал в иллюминатор своей каюты красную рубаху. С модным карманчиком, погонами и коротким рукавом, которую в день ухода в рейс подарила супруга. Стоявший на пирсе негр вытягивал шею, приподнимался на цыпочки, а Михалыч, потрясая рубахой, как купец соболиными мехами в заморской стороне, хрипел сдавленным шепотом:
- Давай бизнес, Саня! Давай ченч!
Ох уж эти обменные операции! Клевещут, что все от нищенской оплаты труда моряков. По-моему, ерунда – сдается, что страсть обмена, издревле присущая морякам всех частей света и цветов кожи неистребима. Так уж повелось – едва привяжется судно к иноземному берегу, и погнали: шило на мыло, часы на… Не вырубить, в общем.
Негр, бережно держа в руках банку с водой, на дне которой лежали часы «Мартима», морщил лоб, высчитывал что-то в уме, шевелил толстыми губами и опять, высматривая товар, тянул и тянул шею.
- Новая! – Михалыч тыкал в четверть часа назад пришпиленную этикетку от мешка с рыбной мукой. – Шевели, давай, мозгой скорей! – настойчиво подгонял он. Трап уже подняли на борт, а на баке и корме осталось отдать по одному швартовому концу.
Лоб сенегальца покрылся капельками пота – дилемма была нелегкой. Конечно, рубаха взамен часов – никакого, считай, бизнеса (хотя бы половину этого судна – то было б дело), но рубаха была красной!
Неведомо, отчего африканцы так любят яркие цвета, но факт остается фактом.
Последний швартов был отдан и быстро уползал в овал клюза.
И сердце негра дрогнуло – искушение пройти по улицам Дакара, пленяя сердца местных красоток красной – с погонами, точно как у полицейских, рубахой оказалось выше коммерческих расчетов. Проворно сиганув к иллюминатору, одной рукой он сунул банку с часами, другой же выхватил протянутый красный сверток.
Судно отошло от причала, довольный Михалыч, спрятав часы в рундук, облегченно повалился на диван, подминая головой красную рубаху – подарок любимой жены. А сенегальский Саня – «самий черний Саня в Африк!» - поспешно развернул сверток.
- А – а! – в ужасе отшатнулся от леера первый помощник капитана, узревший финальную сцену с мостика. – Родину, негодяи, продали!
Негр гортанно заголосил. Вместо моднячей рубахи руки его держали красный флаг с бахромой по краям. Тот самый, что за ветхостью заменил на флагштоке по приказу штурмана Михалыч накануне, перед входом в порт.
Целых два дня слушал, как сладкую музыку, Михалыч тиканье своей «Мартимы». На третий часы безнадежно встали.
…Услыхав эту историю я, к стыду своему не воспылав ненавистью к Михалычу, вдруг пожалел негра. Будучи в Дакаре наугад презентовал пожилому муслиму , с потрескавшейся кожей на лице и руках, пакетик растворимого сока с истекшим сроком годности. Растрогавшись, тот всучил мне горсть арахиса, цена на который там – доллар за самосвал.
Опять, елки – палки, ченч получился! * * *А страну-то после и без Михалыча запродали. Да так удачно, что на нем, должно быть, только та красная рубаха и осталась.

Как раз в те времена, когда еще черпали рыбаки под серпасто-молоткастым флагом красным тихоокеанскую ставриду, в открытую молясь уже на доллар зеленый, зашли мы в чудесный чилийский порт Вальпараисо. В кафе, когда пришла пора рассчитаться за сочные бифштексы и терпкое вино, Павлик, опережая всех, прошуршал зелёной купюрой:
- Я заплачу! Потом между собой разберемся.
Перекусывали мы впятером, и за все про все взяли с нас – смешно сказать! – десять долларов. Вот Павлик и расплатился. Чего он так раздухарился – неведомо. Вернее всего, из желания пустить пыль в глаза хорошенькой официантке. И получилось, был удостоен дежурной, но все равно очень приветливой и милой улыбки за наш счет.
Как будто мы в складчину не могли её сорвать!
Втроем по два доллара мы честно отдали Павлику в этот же день. А четвёртый – дюжий матрос Саша – решил малость повременить: «Посмотрим-ка на этого рубаху-парня!».
Должно быть, ему тоже жгучая сеньорита приглянулась.
Смотреть на Павлика без слез нельзя было уже через неделю. Убитый горем, заходил он, бывало, в какую-нибудь каюту, где весело гоняла чаи дружная компания ( только чтоб без ненавистного должника!). Разговор, шутки, смех – кощунство какое в такой то момент! – моментально стихали, повисала гробовая тишина – все судно уже было в курсе «Дела о двух долларах». Страдалец присаживался на вмиг освобожденный стул, тяжело уперев руки в колени, угрюмо устремив взор в палубу. Выдержав значительную паузу, кто-то осмеливался участливо осведомиться:
- Ну что, Паша, отдал тебе Саня, зелёные?
- Да какой там! – подскакивая, как ужаленный, взрывался Павлик. – Сейчас! Разбежался! Дождешься от него! Уж сказал бы: «Не отдам» - и всё! Я бы уж и не думал зря!
Напрасно он так думал: отдал ему Саша деньги – до последнего доллара… Зачем же у Павла веру в Человека , в величие души его, на фоне могущества деньги зелёной, отнимать?

- Какое ты имел право забрать яйцо? – закатывал частенько поутру скандал своему сменщику склочный тралмастер, почему-то считавший эту курицу своей.
Живности в том рейсе хватало! Кот Федя, обитавший в рубке и регулярно горевший глазом на вахтенный тулуп. Собаки Свайка и Машка, обретавшиеся в каютах нижней палубы. Морская свинка, живущая в «крохоборке» добытчиков. Ну и, конечно, курица, несущая чуть не золотые - в море-то!- яйца. Цесарка. Курица - курицей, а характер имела задиристого петуха( а может, за его отсутствием она такой и стала?). С промысловой палубы, на которой чувствовала себя полноправной хозяйкой, собак гнала бойко, едва завидев. Носилась она ,никогда правда не догоняя, и за мной во время вечерних пробежек ( мы частенько стояли на рейде то без топлива, то без транспорта под выгрузку).
- Чего это она за мной гоняется? – опасливо осведомлялся я у тралмастера.
- Наверное, тоже здоровый образ жизни хочет вести, а одной бегать лениво, - пожимал плечами тот.
Шутник.
Но вот Свайка ощенилась крупным щенком. Назвали его Чифом. Спустя некоторое время, когда уже научился преодолевать крутизну трапов, начал он появляться на палубе. Поначалу сходило безнаказанно – не попадался хозяйке палубы на глаза. Но однажды, когда щенок лежа тешился трепкой дели разложенного на палубе трала, к нему, грозно квохча («Это что еще за новости?»), подлетела курица и с размаху клюнула в бок. Оторвавшись от занятия и выждав секундную паузу недоумения, Чиф безо всякого почтения, запросто («Она первая начала!») хватанул хозяйку палубы за шею.
На том куриная власть и закончилась. Теперь в отношении собак курица стала заметно проще, а уж завидев Чифа, спешила в противоположную от щенка сторону.
Вот так и в нашей жизни: пока зубы не покажешь, так и будет тебя какой-нибудь самозваный хозяишко, недалеко от курицы мозгами ушедший, тюкать.