user11927947

Шаги у ворот не сбились.

Из горловины тянуло сыростью и гнилой капустой. В стену уходили скобы, ржавые, в бурых потеках. Марк сел на край, нащупал ногой первую. Багор он отправил вниз крюком вперед: звякнуло, потом плеснуло. Неглубоко.

Закрыть люк за собой он не сумел. Повиснув на скобах, ухватил крышку за край и потянул на себя. Крышка проехала на ладонь и встала, а пальцы едва успели выскочить из-под нее.

«Оставь, — сказал Нексус-09. — Открытый люк они проверят. Сдвинутый тоже».

— Утешил, — выдохнул Марк.

Голос за глазами молчал.

На седьмой скобе легкие начали торговаться. На двенадцатой Марк перестал считать и просто переставлял ноги, цепляясь мокрыми ладонями за железо, которое пачкало руки рыжим. Термос во внутреннем кармане давил на ребра. Марк прижал его локтем и подумал, что если сорвется, то надо падать на спину. Мысль была дурацкая и почему-то помогла.

Вода оказалась по щиколотку и ледяная, дождевая, талая, вся та вода, что стекала сверху с крыш и мостовых Гнилого Угла. Ботинки набрали ее сразу. Ступни свело, и первые секунды Марк стоял, не понимая, на чем стоит. Луч фонаря ушел вдоль трубы и увяз метрах в тридцати. Туман здесь был гуще, чем наверху, желтый и тяжелый, и лежал прямо на воде.

Наверху, в круге горловины, посветлело. Белый свет лег на верхние скобы и застыл.

«Встань к стене, — сказал Нексус-09. — Справа ниша. Два метра».

Марк нащупал нишу и вжался в нее спиной. Свет висел в горловине. Кто-то смотрел вниз, или что-то. Марк стоял в ледяной жиже, держал ладонь на кармане с термосом и слышал, как в висках стучит, тупо и часто, будто кто-то колотит ложкой по дну кастрюли.

«Они запрашивают метку, — сказал Нексус-09. — Оператор 884-Берн. Гарнитура отвечает сети маяков, где ты находишься. Я заменил ответ».

— На какой? — одними губами.

«Пост сорок два. Будка. Тридцатый этаж. Простой оборудования».

Свет задержался еще на пару секунд и ушел. Шаги наверху двинулись прочь, в сторону пандуса, такие же ровные.

— Ты отправил их в мою будку.

«Да».

— Тридцать этажей пешком, — сказал Марк.

Он представил, как два безупречных механизма поднимаются по его лестнице, мимо заваренной двери на двадцать восьмом, мимо служебного туалета на четырнадцатом, и находят в будке остывший планшет с тремя фиолетовыми кристаллами, которые так и не встали в ряд. Ему стало почти хорошо.

«Проверка будки займет от двадцати до сорока минут, — сказал Нексус-09. — Потом они вернутся сюда. Тепловой след в холодной воде держится около четырех минут. Тебе надо уходить от люка».

Марк оттолкнулся от стены и побрел по трубе.

Через сотню шагов дыхание стало громче шагов. Он шел и ругал себя тем внутренним голосом, который давно разучился спорить и умел только перечислять. Мог бы ходить в бассейн, был же бассейн, в двух кварталах от офиса. Мог бы хоть раз за два года подняться на свой тридцатый без остановок на площадках. Мог бы пойти на курсы, когда все пошли. Авось обойдется. Авось одумаются. Вот и обошлось: ночь, коллектор, вода в ботинках, а в кармане термос с чужой головой.

Ливневка вывела в тоннель побольше. Полукруглый свод из темного старого кирпича, дальше бетон, по бетону бурые разводы. Здесь вода текла, медленно, но заметно, и нитки пены тянулись по ней в одну сторону. Мимо ног проплыла пустая бутылка без этикетки.

И вода была теплой.

Марк даже остановился. Ступни, которые только что ныли от холода, оттаивали в ней, как в остывшей ванне. Над поверхностью курился пар и уходил в туман, отчего туман становился гуще. Где-то впереди пощелкивало и гудело, и в воздухе стоял резкий запах, какой бывает после грозы.

— Озон, — сказал Марк. — Кабель искрит.

«Кабель питания насосной станции номер три. По схеме проложен под сводом в двухстах метрах отсюда».

— А вода почему теплая?

«Сброс систем охлаждения Плато. Вода из теплообменников уходит в ливневую сеть и дальше в Танаис. В теплой воде твой тепловой след теряется меньше чем за минуту».

Марк впервые за ночь подумал о башнях над облаками с чем-то вроде благодарности. Мысль ему не понравилась.

— У тебя что, схема есть?

«Схема ливневой сети Гнилого Угла из архива районной службы водоотвода. Последняя правка девятнадцать лет назад. Я веду тебя по ней».

Дальше шли молча. Нексус-09 называл повороты коротко: налево, прямо, через сорок метров ступень вниз. Ступень нашлась через тридцать, и Марк чуть не сел в воду. Он открыл рот, чтобы высказаться, и закрыл, потому что воздуха на это не было.

Потом тоннель разошелся на два рукава.

«Налево, — сказал Нексус-09. — Через четыреста метров сухой коллектор и подъем к насосной станции. Направо тупик».

Марк не двинулся.

Он сам не сразу понял, почему стоит. В боку кололо, сзади где-то были чистильщики, и все разумное в нем хотело налево. Только глаза делали свое. Они двенадцать лет, каждый день, смотрели на карту потоков и не спрашивали разрешения.

Вода уходила в левый рукав и там стояла. Не текла: стояла, с толстой коркой пены и мусора у входа, и пар над ней висел неподвижно. Свод левого рукава блестел от конденсата, капли висели на нем гроздьями. Из правого тянуло. Марк почувствовал это мокрой щекой: слабый сквозняк, который шевелил туман и уносил его назад, туда, откуда он пришел. Правый свод был почти сухой. И вода у входа в правый рукав шла теплее, это чувствовалось даже сквозь мокрые штанины.

Где стоит вода, там затор. Где тянет воздух, там выход. Кольцевая в час пик устроена так же: машины встают перед закрытым съездом, и никакая схема этого не покажет, пока не посмотришь на сами машины.

— Направо, — сказал Марк.

«По схеме направо тупик».

— Схеме девятнадцать лет. Тут могли что угодно обвалить. Или прорубить. Слева вода стоит, видишь? Туда ничего не уходит. А справа сквозняк, и течение теплое. Теплое идет со сброса. К сбросу всегда есть ход, его же обслуживают.

Нексус-09 молчал секунды три. Марк успел приготовить следующий довод.

«Расхождение с данными. Принимаю твой вариант. Схему правлю».

Марк хмыкнул и свернул направо.

Через сотню метров рукав вывел в широкий бетонный коллектор с уступом вдоль стены. Вода здесь бежала живее, сквозняк дул в лицо уже всерьез, и туман редел, расслаивался на пряди.

На стене, по которой скользнул луч, что-то было.

Сначала Марк принял это за отметки уровня. Короткие горизонтальные черточки, сотни, от самой воды и выше, докуда достает рука. Такие ставят обходчики после паводков. Луч задержался, и черточки сложились в буквы.

«Вера Кольцова».

Ниже: «Саид». Рядом: «Аркадий Л.». Еще ниже, неровно, будто долбили тупым: «Лиза Ткач». Дальше: «Дед Мирон». «Гоша с девятого причала». «Тимофей». «Хв.», и на этом буквы кончались, словно рука устала.

Марк повел фонарем вдоль стены. Имена шли и шли. Одни были вырублены глубоко, ровно, с засечками, как на табличке. Другие нацарапаны мелко и криво. Где-то только фамилия, где-то прозвище. Ни дат, ни слов вокруг.

Он стоял и не мог сообразить, что видит. Памятник? Список? Дети балуются? Какие тут дети.

— Ты можешь их проверить? — спросил он.

«Нет. Базы города в сети Плато, туда я не иду. И здесь только имена. Записи в базах ведутся по идентификатору. Людей с именем Вера Кольцова в городе могут быть сотни».

— То есть ты не знаешь, кто они.

«Данных нет».

Марк тоже не знал. Знал он другое: в Вердиум-Сити человека помнили по номеру. Его самого система звала «Оператор 884-Берн», долг висел на номере, имя шло где-то сбоку, в скобках. На этой стене номеров не было ни одного.

Он долго светил на «Веру Кольцову». Буквы были глубокие, ровные, кто-то старался.

«Термос: шесть часов двенадцать минут», — сказал Нексус-09.

Марк пошел дальше вдоль стены. Читать больше не стал, но и фонарь не опустил.

Они появились без звука.

Только что впереди был пустой коллектор, вода и уступ. Потом туман в двух местах сгустился, и оказалось, что это люди. Двое вышли из боковой трубы. Двое стояли на уступе над ним. Еще двое оказались сзади, и Марк понял это по воде: она толкнулась ему в ботинки волной, которой взяться было неоткуда.

Шестеро. Серые лица, одежда в несколько слоев, и все они щурились на фонарь у него на поясе, отворачивались, закрывались ладонями. У одного в руке был обрезок арматуры с заточенным концом. У другого кусок трубы.

— Я просто иду, — сказал Марк. Голос вышел выше, чем хотелось. — Мне никто не нужен. Пройду, и все.

Тот, что с арматурой, втянул носом воздух. Еще раз. Повернул голову, как собака на кухне.

— Сладкое, — сказал он хрипло. — У него сладкое.

Марк вспомнил про соевые батончики. Они лежали в нагрудном кармане с прошлой недели, на случай, если смена затянется. Пахли они ванилью, химической и наглой, и здесь, над гнилой водой, этот запах, наверное, было слышно за сотню метров.

— Есть немного, — сказал Марк. — Могу...

— И теплое, — перебил второй, с трубой. Он смотрел Марку на грудь, туда, где под пуховиком лежал термос. — Теплое у него. Чай.

Марк прижал карман рукой. Это было ошибкой. Шестеро увидели жест, и круг стал теснее.

«Шестеро, — сказал Нексус-09. — Двое вооружены. Не бей первым. Если придется бить, бей по ногам. Удар багром по голове при твоей массе может убить».

— Я никого не собираюсь... — начал Марк вслух и осекся.

Они услышали, как он говорит с пустотой. Тот, что с арматурой, оскалился. Зубов у него было немного.

— Тронутый, — сказал он. — Сверху тронутый. Отдавай теплое.

Марк ждал. Он и сам не знал чего. Что они передумают. Что из тумана выйдет кто-нибудь главный и скажет «пропустите». Что как-нибудь. Он ждал так же, как ждал десять лет, а круг становился теснее.

В стороне, у входа в боковую трубу, стоял седьмой. Марк заметил его только теперь. Крупный, сутулый, лет пятидесяти, в старом оранжевом комбинезоне с облезлыми светоотражающими полосами. Он не щурился и не подходил. Стоял, скрестив руки, и смотрел на Марка, как смотрят на груз, который неправильно застропили.

Марк скосил глаза влево. Там чернело устье еще одной трубы, и между ним и этим устьем никого не было. Пустое место в круге. Если рвануть...

— Туда не беги, — сказал седьмой негромко, не меняя позы. — Там ила по пояс.

Сказал он это тем голосом, каким говорят «осторожно, ступенька». Никто в круге не оглянулся.

Арматура пошла вперед первой.

Марк не помнил, как рука нашла фонарь. Пальцы сами сдвинули переключатель на поясе до упора, в режим строба, которым он ни разу в жизни не пользовался.

Коллектор взорвался белым.

Свет бил короткими вспышками, а между вспышками была темнота, и мир рассыпался на отдельные кадры. Вспышка: лицо с распахнутым ртом и зажмуренными глазами. Темнота. Вспышка: рука с арматурой, вскинутая к глазам. Темнота. Кто-то закричал, высоко, по-детски. Люди, которые годами жили без света, шарахались от него, как от кипятка.

Марк ударил.

Он бил низко, по ногам, как сказал голос, наотмашь, всем весом, который десять лет копился на наггетсах и пиве. Древко встретило голень того, с арматурой. Хруст вышел негромкий и сухой, деревянный. Человек сложился и рухнул в воду, арматура звякнула о бетон.

Сзади Марка схватили за капюшон. Он дернулся, развернулся и ткнул локтем наугад. Попал во что-то мягкое. Хватка разжалась.

Вспышка. Человек в воде держится за ногу обеими руками. На нем растянутая флисовая кофта, и на груди в белом свете вспыхивает старый значок с логотипом какой-то фирмы и надписью «Сотрудник месяца».

Темнота.

Марк остановился.

Багор вдруг стал очень тяжелым. Мигающий свет выхватывал из тумана куски: чьи-то спины, бегущие к трубам, мокрый бетон, имена на стене. Кто мог убежать, убегал. Седьмой в оранжевом так и стоял у своей трубы и даже рук не расцепил.

Марк нащупал переключатель и вернул фонарь в обычный режим. Ровный луч лег на воду.

Человек во флисовой кофте сидел у стены, под именами, и раскачивался, держась за голень. Лицо у него было мокрое. Сквозь сжатые зубы он выдыхал одно и то же, короткое, будто слово ломалось у него во рту на первом звуке:

— Дз... дз... дз...

Марк смотрел на него и не мог отвести глаз. Значок висел криво, на одной булавке.

Рука сама полезла в карман за сигаретой. Сигарет там не было лет девять.

Из тумана вышла старуха.

Маленькая, в мужском пальто, подпоясанном веревкой, и на веревке висели молоток и зубило. Двое из убежавших держались у нее за спиной, на шаг позади. Старуха остановилась над раненым, посмотрела на его ногу, потом на Марка, потом на багор. Смотрела долго, с тем усталым вниманием, с каким бухгалтер смотрит на новую графу в старом отчете.

Марк положил багор на уступ.

Потом, сам не очень понимая зачем, полез в карманы. Батончики, три штуки, в мятой фольге. Начатая пачка галет. Банка рыбных консервов, которую он таскал в пуховике с весны и все забывал открыть. Пакетик соленого арахиса. Он выкладывал это на бетон рядом с багром, одно за другим, и чувствовал себя продавцом на самом жалком рынке в мире.

— Это все, — сказал он. — Больше нет.

Старуха кивнула на его грудь.

— А теплое?

— Там не еда. — Марк положил ладонь на карман. — И не чай. Его нельзя ни есть, ни пить. Честное слово. Это... работа у меня такая.

Старуха снова посмотрела ему в лицо, и Марк выдержал. Он не знал, почему это для него важно. Было важно.

— Сверху? — спросила она.

— Сверху.

— За тобой придут.

— Уже идут.

Она кивнула, будто сверила что-то про себя, и показала подбородком вглубь коллектора.

— Дальше насосная. Там наши живут. За насосной старый лифт, технический, ходит до Среднего. Код на нем. Кто код знал, тех нет. — Она чуть повела головой в сторону стены, и Марку не понадобилось объяснять, где они. — До поворота за насосной наш аюм. Дальше сам.

Двое за ее спиной уже собирали еду с уступа. Один сунул батончик раненому, и тот перестал раскачиваться и вцепился в фольгу.

«Маршрут до лифта по ее словам около семисот метров, — сказал Нексус-09. — В моей схеме этого прохода нет. Мой маршрут длиннее на четыреста метров и идет через сухой коллектор, где чистильщикам проще держать след. Беру ее маршрут. При твоем темпе за последние полчаса мы у лифта раньше чистильщиков на одиннадцать минут. Запаса еды у тебя больше нет. После лифта это первая задача».

— Знаю, — сказал Марк вслух.

Старуха покосилась на него и ничего не сказала. Повернулась к седьмому, который все стоял у своей трубы.

— Ян, — сказала она. — Проводи.

Ян расцепил руки, пожал плечами и пошел, не оглядываясь.

Шел он быстро и почти бесшумно, хотя был тяжелее Марка килограммов на десять. Ноги ставил так, будто видел дно сквозь воду. Там, где Марк спотыкался о невидимые обломки, Ян просто переступал. Пахло от него старым машинным маслом и речным илом.

— Давно тут? — спросил Марк, когда понял, что первым Ян не заговорит.

— Давно.

— А до этого?

— В порту. На кранах. — Ян помолчал. — Потом кранам люди стали не нужны.

Больше он не добавил, и Марк не стал спрашивать.

Насосная оказалась огромным залом под высоким сводом, сплошь в трубах. Трубы шли по потолку, по стенам, ныряли в пол. Под трубами жили. Матрасы из картона и тряпья, веревки с бельем, котел у дальней стены, над которым поднимался пар. Люди сидели и лежали, кто-то спал, кто-то перебирал что-то в коробке. На Марка смотрели, но никто не встал.

Ян повел его краем зала.

Марк шел, смотрел, и голова опять начала делать свое.

Котел стоял у дальней стены, а спали в основном у ближней, и между ними таскали ведра двое подростков, через весь зал туда и обратно. Сто шагов в одну сторону, и половина кипятка остывает по дороге. Под самым сводом тянулась толстая труба в старой изоляции, от нее заметно тянуло теплом, и под ней, в самом теплом углу, громоздились ящики и ржавые бочки. Люди спали у холодной стены. Бочка с питьевой водой стояла ровно там, где с потолка капало бурым. К единственному крану у входа стояла очередь человек в восемь, а в двадцати метрах из стены торчал второй кран, перемотанный проволокой.

Котел к середине, думал Марк. Ящики из-под теплой трубы. Бочку на метр левее. Второй кран...

Он одернул себя. Его дело дойти до лифта и не сдохнуть.

Глаза все равно продолжали считать.

Старуха уже была здесь: пришла каким-то своим, коротким путем. Она стояла у стены возле котла, где бетон был сплошь в именах, и сначала Марк не понял, что она делает. Потом услышал.

— Вера Кольцова, — сказала старуха, негромко и ровно, в стену. — Саид. Аркадий Лунин. Лиза Ткач.

Люди в зале не подняли голов. Кто-то продолжал перебирать коробку, кто-то спал. Но разговоры стихли, и в зале стало слышно, как капает с потолка и гудит кабель под сводом.

— Дед Мирон. Гоша с девятого причала.

Ян сбавил шаг. Совсем чуть-чуть, на полшага, и сразу пошел дальше. Губы у него шевельнулись.

Голос старухи шел за ними до самого выхода из зала, имя за именем, от старых к новым, и затих только за поворотом.

Дальше по стенам снова начались имена, и Марк теперь видел их иначе. Они шли пятнами. Возле низких мест, у стоков, где при паводке поднималась вода, имена лежали густо, слоями, одни поверх других. В сухих тоннелях их почти не было. А у одного бокового рукава, откуда тянуло рекой, имена были свежие, со светлыми, еще не затертыми краями.

Марк поймал себя на том, что читает стену, как читал когда-то карту аварийности. Где густо, там плохо. Где свежее, туда пришли недавно. Откуда пришли, оттуда придут еще.

— Кто они? — спросил он.

Ян ответил не сразу.

— Кого вычистили.

— А высекает кто?

— Кто остался.

— Ты тоже?

Ян чуть повернул голову, левым ухом. Правым, видно, слышал хуже.

— И я. Руки привычные. — Он помолчал. — Зубило только тупится быстро. Щебень в бетоне гранитный.

Марк шел следом и молчал. Хотелось спросить еще что-нибудь, и он не знал что.

«Термос: пять часов сорок одна минута, — сказал Нексус-09. — Чистильщики вернулись к люку. До них около двух километров по тоннелям».

— Быстро они, — пробормотал Марк.

Ян оглянулся. Посмотрел на него, на шапку, под которой пряталась дужка гарнитуры, и отвернулся. Ничего не сказал.

Лифт стоял в бетонной шахте в конце узкого тоннеля. Двери ржавые, но целые, широкие, грузовые. Рядом на стене светилась панель: кнопки, тусклый зеленый экранчик и облупленная надпись «Служебный подъем. Введите код допуска».

Панель была живая. Где-то в шахте ровно гудел мотор.

Ян остановился в нескольких шагах от дверей.

— Дальше сам.

— Спасибо.

Ян кивнул. Помедлил. Потом сказал, глядя мимо Марка, на стену:

— Обратно надумаешь, свистни у насосной. Два коротких. Только не ночью, ночью спят.

Он развернулся и пошел назад тем же быстрым шагом, и через десяток метров его съел туман.

Марк повернулся к панели.

«Шесть знаков, — сказал Нексус-09. — Миллион комбинаций. Панель блокируется после пяти неверных попыток».

— Ты можешь ее...

«Панель не подключена к сети маяков. Отдельная линия. Достать до нее я не могу. Кода в моих данных нет».

Марк набрал шесть нулей. Экранчик мигнул красным: «Неверно. Осталось попыток: 4».

Он набрал один-два-три-четыре-пять-шесть. Каждый идиот в мире набирает это первым, и вдруг кто-то из тех, кого нет, тоже был идиотом.

«Неверно. Осталось попыток: 3».

— Ладно, — сказал Марк. — Ладно.

Он подсунул крюк багра в щель между створками и налег. Сталь не дрогнула. Он налег сильнее, уперся ногой в стену, заскрипел зубами. Крюк соскользнул, и Марк едва не полетел в воду. Попробовал поддеть панель. Панель сидела в бетоне намертво, болты утоплены и закрашены.

Он стоял перед дверью, мокрый до колен, с багром в руках, и дышал так, что слышал только себя.

— Идеи есть?

«Нет».

Где-то далеко за спиной, в тоннеле, раздался звук. Плеск, плеск, плеск, с одинаковыми промежутками, каких не бывает у людей, когда они идут по воде.

Марк обернулся.

У дальнего поворота, где туман лежал на воде желтой ватой, по поверхности пробежал первый белый отсвет.

Каждые сорок секунд речной туман над Танаисом становился мертвенно-зеленым.

Марк Берн давил ногой на ржавую педаль, и промышленный лазер на крыше будки выплевывал луч в серую взвесь. Луч прошивал туман, нащупывал оптический датчик пузатого грузового дрона и вел его по коридору между двумя слепыми стенами бывших текстильных фабрик. Педаль отпускалась, луч гас, дрон уплывал дальше, в ровный гул над крышами. Через сорок секунд все повторялось.

— Давай, лети, утюг крылатый, — прохрипел Марк, не отрывая глаз от планшета, где три фиолетовых кристалла уже пятый раз отказывались вставать в один ряд.

Смотреть на дроны было необязательно. Нога знала ритм лучше головы.

Автоматика Верхнего Города в Гнилом Углу пасовала всегда. Здесь, в низине, мазутные испарения реки встречались с горячими выхлопами систем охлаждения Плато, и к утру на перилах намерзала жирная рыжая пленка, которую не брала никакая тряпка. Лидары и камеры дронов слепли в этой взвеси, алгоритмы путались в турбулентности между трущобными многоэтажками и роняли груз на головы тем, кто внизу, пока в сияющих башнях не посчитали, что человек с лазером обходится дешевле трех-четырех разбитых квадрокоптеров с бытовой техникой в неделю. Таких, как Марк, называли живыми маяками.

Связь у маяков была своя, на старых длинных волнах. Быстрая сеть Плато в тумане и паре захлебывалась так же, как лидары дронов. Голос диспетчера приходил через костную гарнитуру, служебную дужку за ушами, от которой звук рождался прямо в черепе. За два года Марк привык к нему, как привыкают к собственным мыслям.

Платили маякам сущие копейки. Хватало на аренду восьмиметровой студии над распределительным щитом, где пол гудел по ночам, как живот голодного, и на упаковку соевых наггетсов с пивом по пятницам. Все остальное съедали долги. Они росли сами по себе, тихо, как плесень в углу, и Марк давно перестал открывать уведомления.

Ему было сорок два. Из мутного зеркальца в «скворечнике», металлической кабине, наваренной поверх старого элеватора, на него смотрел человек, окончательно примирившийся со своей незаметностью. Тяжелый подбородок в седой щетине. Одышка, которая начиналась на двадцатом этаже технической лестницы и к тридцатому становилась маленькой репетицией смерти. Мягкое брюшко под засаленным пуховиком. Марк не любил копаться в себе.

А десять лет назад все было иначе.

У него было кресло, настоящее, с поясничной поддержкой, в залитом солнцем офисе логистического центра Среднего Города. Пахло хорошим зерновым кофе. Две премии в год. Марк сидел перед картой транспортных потоков и видел ее живой: где густеет, где рвется, где через час встанет кольцевая и почему. Единственный его настоящий талант, и он втайне им гордился.

Когда на планерках заговорили об интеграции нейросетей, Марк только отмахивался.

— Да ладно вам, — говорил он в курилке. — Железяка никогда не учтет человеческий фактор. Ей все равно нужен оператор.

Нейросеть учла и человеческий фактор: вынесла его за скобки вместе со всей службой мониторинга. Сократили их за один четверг. То, на что у Марка уходила смена, алгоритм «Лог-ИИ» вычислял за доли секунды, попутно держа потоки еще в трех городах-миллионниках. Коллеги бросились переучиваться: курсы кибер-аналитиков, языки разметки, аккаунты на биржах. Марк решил подождать. Система даст сбой. Рынок одумается. Он тратил выходное пособие на видеоигры, доставку еды и надежду на авось.

Авось не случился. Пособие кончилось, и восемь лет Марк сползал по городу вниз: склады, ночная разгрузка, чужие долги под проценты. В будку на посту сорок два он сел два года назад, с багром в углу и лазерной указкой размером с пулемет.

Воздух в Гнилом Углу вздрогнул.

Звук шел сверху, со стороны Плато Гранит, чьи километровые башни пронзали облака где-то высоко над смогом. Тяжелый рваный вой турбин, военных или правительственных, от которого металл будки мелко задрожал. Так не гудели ни грузовые «коровы», ни курьерские «пчелы».

Марк отложил планшет. Экран с кристаллами погас.

Сквозь серую вату тумана, стремительно теряя высоту, неслось что-то большое. Марк вскинул ручной прожектор и ударил лучом наперерез. В полосе света на долю секунды мелькнул матовый, антрацитово-черный корпус. Ни логотипов служб доставки, ни габаритных огней. Аппарат размером с легковушку, обтекаемый, как капля ртути. Одна турбина скрежетала и плевалась снопами белых искр.

— Куда тебя прет?! — гаркнул Марк в пустоту и рванул рычаг лазера.

Он попытался поймать визиром носовую часть, чтобы диспетчерская перехватила управление. Прибор пискнул, и на экране выскочила красная строка: «Ошибка распознавания протокола. Объект отсутствует».

Объект отсутствовал в трех метрах от окна.

Воздушная волна ударила в стекло так, что кабина застонала на ржавых сваях. Со стола слетел термос и покатился по линолеуму, выплескивая остатки остывшего чая. Черный дрон швырнуло вбок. Теряя обтекатели, он с глухим костистым грохотом врезался в крышу заброшенного цеха «Пласт-Групп», длинного приземистого здания прямо под постом Марка. Туман на мгновение стал оранжевым. Потом из пробитой кровли повалил густой едкий дым, пахнущий паленой проводкой и чем-то сладковато-химическим.

Марк понял, что не дышит, и вдохнул так резко, что закашлялся. Пальцы, не спросив разрешения, нашли кнопку вызова на дужке гарнитуры.

— Пост сорок два, Гнилой Угол. У нас падение. Тяжелый борт без маркировки, рухнул на цех «Пласт-Групп». Похоже на элитный сектор. Как слышно?

Шипение. Одна секунда. Две. Три.

— Оператор 884-Берн, — отозвался диспетчерский ИИ голосом, в котором никогда не было и не могло быть раздражения. — В вашем секторе полетные планы корпораций не нарушены. Метеоусловия в норме. Пожалуйста, вернитесь к выполнению регламента и не занимайте линию посторонними шумами.

— Какими шумами?! — Марк почти сорвался на крик, глядя, как дым столбом уходит в туман. — У меня под ногами кусок железа с Плато! Он горит!

— Информация не подтверждена телеметрией. Соблюдайте регламент. Конец связи.

Марк медленно отпустил кнопку.

Холодный липкий пот пополз по спине, под пуховиком, под свитером. Он слишком долго смотрел на потоки, чтобы не понимать, что сейчас услышал. Система ошибается и тормозит, это бывает, но тяжелый борт на малой высоте над городом оставляет отметку на десятке радаров и такую рябь по сетке маршрутов, что диспетчеры разгребают ее сутками. Если ему говорят, что ничего не было, значит, отметку уже убрали. Вычеркнули, аккуратно, как лишнюю строку из отчета, раньше, чем обломки коснулись крыши.

Марк вытер ладони о пуховик. Так убирают то, что стоит слишком дорого.

Он поймал себя на том, что снова считает. Строку про падение вычеркнули за три секунды. Строку «Оператор 884-Берн» вычеркнуть было бы не дольше.

Он посмотрел вниз. Дыра в крыше цеха светилась изнутри ровным синеватым светом, от которого туман над зданием казался подсвеченным аквариумом. Огнем там и не пахло.

Внутри зашевелились два его главных, проверенных годами страха. Первый, привычный и почти уютный, шептал: не лезь. Сиди. У тебя будка, пятничное пиво, восемь метров над гудящим щитом. Нижний Город пережует сорокалетнего неудачника и не поперхнется. Второй был моложе и голоднее. Он нашептывал про чипы памяти, изотопные батареи, биокомпоненты, которые на черном рынке у реки стоили столько, что можно закрыть все долги разом. Никогда больше не подниматься по этой чертовой лестнице. Всю оставшуюся жизнь пить настоящее пиво.

Обычно побеждал первый. Сегодня лень подсказывала, что цех совсем рядом, всего-то спуститься. Жадность добавляла, что второго такого шанса не будет.

— К черту, — пробормотал Марк.

Он застегнул пуховик до самого подбородка, натянул вязаную шапку и взял из угла тяжелый стальной багор с прорезиненной рукоятью, свое единственное оружие. Проверил фонарь на поясе: заряжен. Уже у двери зачем-то нагнулся и поднял термос. Чай вытек, на дне перекатывались последние капли. Хороший был термос, стальной, еще из той жизни, с кофе и креслом. Бросать было жалко. Марк сунул его в карман.

Он толкнул железную дверь. В лицо ударил сырой туман Нижнего Города, пахнущий ржавчиной и мокрым бетоном. Лестница уходила вниз, в серое ничто, и оттуда, снизу, тянуло гарью.

— Не зюкай, Берн, — сказал он себе вполголоса.

На четвертой ступени он сообразил, что не запер будку. Возвращаться не стал.

Продолжение следует. Подписывайтесь на тег «Живой маяк»

Обелиск молчал три секунды, и эти три секунды Адам Ковач не дышал.

Потом из глубины чёрного камня пошло голубое свечение — ровное, прохладное, снизу вверх, будто внутри налили света. Сканер дочитал канал и выложил добычу на панель.

Эпсилон.

— Да! — заорал Ковач в пустой вездеход и стукнул кулаком по подлокотнику. — Да! Иди сюда!

Четвёртый. За двое суток — четвёртый.

Осталось двадцать два.

Над равниной стояли две красные звезды, маленькие и тусклые, как угли под пеплом, и света от них не было почти никакого. Плиты под колёсами лежали ровно, пригнанные одна к другой, между ними росли наклонные стены-плавники. Кто-то всё это построил, разметил и обжил, а потом перестал — так давно, что пыль успела слежаться в камень.

Обелиски просыпались парами. Стоило подъехать ближе, и два соседних начинали светиться изнутри: эти разговаривают, остальные будут молчать, сколько ни проси. Ковач вставал между ними, разворачивал башню и снимал оба, один за другим.

Отдавали они что хотели. Альфа, бета и гамма сыпались так, что он уже перестал на них смотреть. Дельта попадалась реже. А эпсилон, единственный, который годился для истребителя, выпадал примерно раз в полсуток.

Двадцать шесть штук на одну машину. Ковач считал их, как считают деньги на крупную покупку: вечером пересчитывал, прикидывал остаток и не верил, что когда-нибудь наберёт.

Спал он урывками, прямо в кресле, и каждый раз просыпался с мыслью, что вон за тем гребнем наверняка стоит ещё пара, которую он вчера объехал в темноте.

Он вёл счёт.

Узоры — четыре из двадцати шести. Это первое.

Ключ — ещё нет. Это второе.

Объект — потом, когда будет ключ. Это третье.

Три пункта. Он выписал их на первой же странице блокнота, который завёл специально под это дело, и собирался вычеркнуть все.

---

Нужен ему был истребитель.

Не из тех, что стоят в любом ангаре. Тот самый, который инженер по имени Рам Тах собирает из человеческого корпуса и чужой начинки — сращивает одно с другим и сам же называет это слиянием. Три неподвижные гаусс-пушки в носу, бьют строго вперёд, так что целиться приходится всей машиной. Зато берут броню чужих так, как не берёт ничто человеческой постройки.

Ковач к тому времени сходил к таргоидам дважды и оба раза вернулся с одним и тем же чувством: будто бил кувалдой по наковальне, а наковальня смотрела.

Такую машину не продают просто так. Сначала принеси брокеру всё, что он потребует, и только тогда она появится в списке — и дальше плати деньги, как за любую другую.

А «всё, что он потребует» — это узоры из обелисков и чертёж. Узоры Ковач ковырял здесь. Чертёж лежал на другом объекте, и туда без ключа не пускали.

Ключ выдавал маяк.

Ковач посмотрел, сколько до него лететь, присвистнул — и полетел.

---

Маяка не было.

Он шёл к точке, где тот должен был стоять, и почти до самого конца видел перед собой пустоту. Эти сооружения показываются, только когда подойдёшь вплотную. Пока далеко — их для тебя не существует.

Ковач сидел, подавшись вперёд, и ловил себя на том, что торопит корабль плечами, как торопят чужую машину с заднего сиденья.

Потом маяк проявился.

Сначала силуэт: чёрный трёхлучевой монолит, раскинутый в пустоте. Потом главное. По всему корпусу, по каждому ребру, ползли голубые молнии — не били, а именно ползли, медленно, как вода по наклонному стеклу.

Мёртвая конструкция работала. В системе не было ни власти, ни людей, ни причин кому-то здесь появляться — а она работала.

— Ух ты, — сказал Ковач. — Ух ты какая.

Он минуту просто смотрел. Потом вспомнил, зачем прилетел, и вывел лазер.

Лазер у него стоял шахтёрский. Годится тут любое энергетическое оружие, хоть боевой лазер, хоть рельсовая пушка, просто у него был этот, скучный, которым откалывают руду. Он прочитал об этом в чьих-то заметках и до сих пор не верил, что чужие машины открываются такой ерундой.

Прицелился с трёх километров — загорелась красная строка: вне дистанции.

— Да ладно.

Подошёл ближе. То же самое.

У шахтёрского лазера дальность по космическим меркам смешная: его делали для работы в упор, когда камень в полусотне метров и никуда не денется.

Ковач посмотрел на молнии, ползущие по рёбрам монолита. Прикинул. Засмеялся.

— Ну здравствуй, — сказал он и полез под них.

На полутора сотнях метров корпус начал принимать на себя всё, что монолит излучал.

Температура поползла вверх, луч стал розовым, нехорошим — совсем не тем цветом, каким он ходит по астероиду. Ковач держал его на пилоне и считал про себя. Пилон вспыхнул белым, и сверху пошёл отсчёт.

Вот теперь началось.

Маяк был не вечный: отработает — свернётся и погаснет до следующего раза. Значит, два оставшихся надо успеть, пока горит.

Ковач развернул корабль и пошёл ко второму, и всё, что было в нём от усталости, свернулось и пропало. Он нырял между лучами, отваливал остыть, заходил снова, ругался, когда промахивался, и орал, когда попадал. Один раз подошёл слишком близко, и обшивка взвыла так, что он отскочил, — и тут же вернулся, потому что осталось чуть-чуть.

Третий взялся на последних секундах.

Монолит раскрылся.

Над ним медленно поднялся шар — ровный, светящийся, и Ковачу хватило ума в него не стрелять. Он просто просканировал его, как сканируют в этой жизни всё.

И вот тут маяк отдал ему сразу две вещи.

Первой была дорога: он показал систему, где стоит объект. Тот самый, который Ковач до сих пор знал только по чужим пересказам. Будто всё это время ждал, когда наконец спросят.

Второй был ключ. Он выпал снизу, из основания монолита, и тихо поплыл прочь.

— Стой! — сказал Ковач, хотя тот никуда не спешил. — Стой-стой-стой.

---

Сначала пришлось освобождать место.

Трюм был забит древним хламом с руин — урны, таблички, обломки. Ковач подбирал их попутно, потому что за такое платят, а дорога сюда стоила дорого. А ключ, оказывается, занимал место как обычный груз: чужая святыня шла по описи наравне с рудой. Ковач, морщась, вытряхнул в пустоту пару тонн того, что подешевле. Таблички поплыли прочь, неторопливо вращаясь. Тысячу лет пролежали в пыли, чтобы в итоге повисеть в вакууме.

Потом он потянулся за сборщиком — и передумал.

Про лимпетов на этом ключе рассказывали разное. Одни божились, что дрон его цепляет и застревает вместе с ним, другие смеялись и говорили, что всё берётся нормально. Проверять не хотелось: если дрон встанет, «переделать» будет означать прилететь сюда ещё раз, через полгалактики.

Он взял ковшом. То есть подвёл корабль так, чтобы добыча сама ушла в створ.

На большой машине это выглядит, будто слон собирает с пола монетку.

Ковач примеривался четыре раза, матерясь всё изобретательнее. На пятый ковш его проглотил, и Ковач откинулся в кресле и хохотал, пока не закашлялся.

Потом вывел на экран камеру грузового отсека.

Ключ оказался некрасивый. Ковач ждал резьбы, узора, какой-нибудь торжественной формы — а это был кристалл, мутный и неровный, будто его не вырастили, а отломили. Такие куски кварца валяются в любом отвале, и никто за ними не наклоняется.

И всё-таки он смотрел на него минут пять.

Вещь была старше всего, что люди успели построить. Её сделали те, кого больше нет. Делали не для него. А он сейчас увезёт её на полсотни световых лет, чтобы отдать обратно — другой их машине, на другом их дворе, — и выменять на чертёж оружия.

Оружия против тех, с кем они, судя по всему, когда-то воевали. И проиграли.

Мысль была неприятная, и Ковач отложил её до лучших времён. Лучшие времена так и не наступили, но тогда ему было не до того.

---

«Странник» встретил его посадочными огнями.

Носитель висел над планетой огромный и равнодушный, светил номерами площадок. Ковач сел на свободную, выбрался из кресла и обнаружил, что не хочет ни есть, ни спать, хотя не делал ни того ни другого почти сутки.

Он достал блокнот и вычеркнул второй пункт.

Против первого стояло «четыре из двадцати шести», и это было честнее не трогать.

Потом открыл карту и долго смотрел на систему, которую отдал ему маяк.

Про то место он знал только по заметкам. Шесть пилонов, и найти надо все, прежде чем трогать первый: отсчёт пойдёт с него. Каждый заряженный добавит по две минуты. Этих минут не хватит, если бегать наугад. Терминал, на который надо встать и отдать ключ — и ключ придётся заранее переложить из трюма в вездеход, потому что там, на месте, его уже не поднять.

И сторожа. Которых никто не отменял за тысячи лет.

Ковач посмотрел на третий пункт в блокноте, обвёл его дважды и пошёл проверять вездеход.

---

На третьей неделе Ефим Корнилов поймал себя на том, что разговаривает вслух.

Ничего особенного он не говорил. «Ну, пошли». «Греется». «Куда ты, родная». Слова выходили сами, негромко, в пустую кабину, и он не сразу понял, когда это началось. Наверное, тогда же, когда перестал считать дни.

Звезда перед ним была жёлтая, старая и безымянная — в каталогах у таких только буквы и номер сектора, такое не запоминают. Корнилов подвёл корабль к самой кромке её огня. Кабину залило светом, тени от переплёта легли на переборку длинными косыми полосами, и где-то за спиной, в глубине корпуса, пошло знакомое гудение, с которым машина пьёт.

Жар добрался и до кресла. Он чувствовал его сквозь комбинезон — не жжение, а ровное тепло, как от печки, в которую недавно подкинули.

— Хватит, — сказал он звезде и отвалил в темноту.

Дальше начиналось то, что он любил и боялся одинаково: дорога.

Карту он держал открытой дольше, чем требовалось, и вёл линию короткими отрезками, от звезды к звезде. Соблазн всегда был один — поставить метку далеко впереди и идти прямо, как по линейке. Так ходили молодые. Потом про них иногда рассказывали: кто-то висит посреди черноты с мёртвым двигателем и ждёт, пока мимо пройдёт человек.

Мимо никто не проходит. В этом вся штука. Тут вообще никто не ходит.

Поэтому он выбирал жёлтые и оранжевые, обходил стороной красивые белые карлики, от которых не возьмёшь ни капли, и всегда держал в уме запасную звезду. Как старики в деревне держат вторую канистру в сарае, хотя бензоколонка в десяти минутах.

Потом — прыжок. Воронка, глухой нарастающий гул, от которого ноет в зубах. И тишина с другой стороны.

---

Планета попалась серо-рыжая, без воздуха, и вся в конусах — метра по три, похожих на огромные стеариновые натёки.

Садиться не было нужды. Он сел.

Бывает, что в дороге просто необходимо постоять на чём-то твёрдом.

Вездеход шёл тяжело, подпрыгивая на камнях, и пыль за ним вставала стеной и долго не оседала — прибить её тут было нечему. Корнилов объехал один конус, другой. У третьего машина отозвалась коротким писком: есть.

Он собрал, что было. Потом ещё. В шлеме было слышно только собственное дыхание — ровное, чуть хриплое, чужое.

На середине работы он остановился, погасил фары и просто сидел.

Над ним стояло небо, какого не бывает у людей. Млечный Путь шёл поперёк него широкой полосой — цвета старой латуни, цвета мёда, который засахарился в банке, — и в этой полосе чернели прорехи, будто кто-то выдрал из ткани клочья. Справа тлело красным, далеко и огромно.

Ничего не происходило. Ничего и не могло.

Корнилов подумал, что если он умрёт вот здесь, никто никогда не узнает, что именно здесь. Мысль была спокойная, почти хозяйственная — так думают о протекающей крыше. Он её не прогнал. Повертел и оставил лежать.

---

Он умирал четыре раза.

Дважды по дурости, один раз в драке и один — когда неправильно зашёл на газовый гигант и понял это на две секунды позже, чем было нужно.

Всем известно, как это устроено. Корабль разваливается, тебя выбрасывает, и капсула швыряет домой — на ту площадку, где ты последний раз стоял. Хоть за полгалактики. Люди пожимают плечами: работает же.

Работает. Почти всегда.

Был Сашка Перевалов, возил руду и трепался в эфире громче всех. Однажды он не пришёл ни на площадку, ни в списки, ни вообще никуда. Говорили разное: не сработало, не успело, выгорело от удара. Никто не знает, где он остался и сколько там ещё был живой.

Про это стараются не помнить. Но помнят все, и поэтому над каждой каплей топлива трясутся так, будто никакой капсулы за спиной нет.

Корнилов знал, как это устроено. Он не знал, как это — изнутри.

А изнутри было так: белый свет во всё стекло. И сразу — ангар. Запах смазки, лязг тележки, техник, который ждёт, пока ты распишешься, и смотрит мимо, потому что ему всё равно.

Между этими двумя вещами не было ничего.

Не темноты. Не провала. Не сна, из которого выныриваешь и знаешь, что спал. Просто одно кончилось, а другое началось, и шов между ними не прощупывался, сколько ни ищи. Он искал. Первые годы искал всерьёз, трезвый и пьяный, и однажды спросил об этом в баре у таких же. Ему сказали: не думай. Он перестал спрашивать.

Но вот что не отпускало.

Он шёл сюда три недели. Отмерял отрезки, грелся у звёзд, трясся над каждой каплей, обходил пустые места, где можно остаться навсегда. А капсула — в которой он не видел ни бака, ни заборника, ни места, куда бак поставить, — прошла бы всё это разом. За один вдох.

Значит, она умеет то, чего не умеет ни один двигатель, построенный людьми. Либо не умеет, и тогда то, что садится в ангаре и расписывается у техника, —

Он никогда не додумывал эту фразу до конца. Останавливался всегда на одном и том же месте, как лошадь перед канавой.

Проверить было нечем. Руки те же. Шрам на левой — тот же, и так же тянет к непогоде, хотя непогоды тут нет. Он помнил мать, помнил, как у неё на кухне стучала крышка.

Всё сходилось до последней мелочи. Вот что было страшно.

---

Ещё через несколько дней он вышел к паре.

Большая жёлтая и маленькая белая, злая, как сварка. Они стояли рядом, и белая подсвечивала жёлтую снизу так, что по краю шла раскалённая кайма. От обеих било с такой силой, что корпус зашипел на подходе.

Он заправился и не ушёл сразу. Завис между ними и смотрел.

Смотреть было некому. Вот что он поймал себя думать: некому. Эти две горели вчера, и позавчера, и миллион лет назад, и будут гореть, когда от него не останется даже имени в списке. Он тут случайный. Заехал погреться.

И почему-то от этого стало не горько, а спокойно.

---

Черту он пересёк буднично.

Вышел из прыжка, по привычке глянул сперва топливо, затем корпус, и только потом — то, ради чего всё затевалось. Там было написано, что он забрался достаточно далеко. Что теперь старик на той стороне согласится с ним разговаривать.

Корнилов посидел, посмотрел на это и закрыл.

Он ждал чего-то другого. Не знал, чего именно, но другого. А вышло — ничего. Та же кабина, которая на третьей неделе пахнет тобой и больше никем. Та же тишина, от которой на станции потом будет ломить в ушах.

Был короткий путь назад, и он про него, конечно, знал. Дорога зачтена, дело сделано; подорви реактор, дождись белого света — и ты дома, на своей площадке, и отдашь за это примерно столько, сколько стоит хороший щит. Три недели сжимаются в одну секунду.

Он сидел и честно примерял это на себя.

И не смог — не из гордости и не из страха. Капсуле он верил, четыре раза проверено. Дело было в звёздах.

Он помнил их все. Жёлтую, которая отдала топливо так быстро, что он не успел допить воду. Оранжевую, возле которой пришлось висеть сорок минут, матерясь. Ту, у которой он чуть не сварил себе корпус, потому что засмотрелся. Они стояли позади цепочкой, и перед каждой он был чуть-чуть другим человеком.

Белая вспышка смахнула бы их все разом. Как чужое. Как то, чего не было.

Он знал, что домой доедет не тот, кто уходил, и этого не поправишь ничем. Но пройти всё обратно он хотел сам. Своими руками, по одной звезде.

Он открыл карту и начал искать первую.

---

Повезло почти сразу.

Следующий прыжок вынес его к планете — бледно-голубой, в белых разводах, тихой, как чашка молока. А за ней стояло облако. Тоже голубое, холодное, светящееся изнутри, — такой дым идёт от сухого льда, если бросить кусок в воду.

Корнилов сбросил ход. Развернул машину так, чтобы облако легло сбоку, и выключил всё лишнее.

Сидел долго. Пил тёплую воду из трубки.

Он думал о том, что между белой вспышкой и ангаром у него ни разу — ни одного из четырёх раз — не было вот этого. Ни секунды. Там вообще ничего не было, он проверял.

А здесь было.

— Ну, — сказал он пустой кабине. — Поехали домой.

И начал разгон.

Кольцо Моры висело над головой длинной серой полосой, и в ней, если долго смотреть, переставали различаться отдельные камни. Платон Гайдук не смотрел. Он уже восьмой час работал в этом кольце и знал его, как знают потолок в собственной спальне.

До тритиевой россыпи оставалось сорок семь километров. Три минуты хода.

— Эй. На борту, — сказал эфир. — На борту, слышишь?

— Слышу.

В десяти километрах шёл Килбэк, тяжёлый и тупоносый, с ободранным бортом. На сканере значилось: Квинтон Ли.

— Ты вчера тут был.

— Был.

— И позавчера. Я тебя запомнил, у тебя манера такая… — Ли поискал слово и не нашёл. — Ну, ты к камню подходишь долго. Как будто примеряешься.

Гайдук хмыкнул.

— А ты чего тут? У тебя трюм на двести.

— Триста двадцать. Но я, это, не жадный.

Это было враньё, и оба это знали.

Гайдук вышел к первому астероиду и завис в полукилометре. Камень был крупный, рябой, с тёмной прожилкой по экватору. Сканер нашёл разлом. «Низкая прочность», — написала панель.

— Слушай, а ты в ту сторону ходишь? Ну, три прыжка если.

— Нет.

— И не ходи. Там Кеннера на той неделе… ну, разложили, короче. Прямо на выходе.

— Кеннер и тут бы умудрился.

— Да я ему то же самое! — Ли обрадовался так, будто давно ждал, что кто-нибудь это скажет. — Я ему: не ходи один. А он: у меня щиты. Щиты, говорит. Я ему: и чего. А он…

Ли не договорил. В эфире что-то стукнуло, и стало слышно, как он возится.

— Погоди. Сборщик у меня дурной.

Гайдук ждал. Он уже подвёл корабль к разлому и держал позицию, не закладывая заряд.

— Всё, — сказал Ли. — Так вот. А. Забыл, о чём.

— О Кеннере.

— Нет, не о Кеннере. Слушай, а у тебя же корвет.

— Корвет.

— Я когда тебя первый раз увидел, я подумал, военный заблудился. Потом смотрю, а у тебя сборщики.

Гайдук не ответил.

— Я к тому, что я-то знаю, через что за него идут, — сказал Ли. — Я с третьего раза бросил. Думал, потом вернусь.

— Все думают.

Ли помолчал.

— Вот я чего спросить хотел. Я не в том смысле, что майнить стыдно. Майнить не стыдно, я сам. Я в другом смысле. — Он замолчал, подбирая. — Ну вот ты всё это… И потом сюда. И тут остался. Я бы, наверное, не смог.

— Смог бы.

— Да нет же. — Ли фыркнул. — Мне бы казалось… Не знаю. Ладно.

Гайдук заложил сейсмический заряд. На панели побежал отсчёт: восемь секунд. Он отвёл корабль и смотрел, как выстраиваются цветные столбики, синие и красные, и как между ними ползёт белая метка.

— Подрыв, — сказал он, больше себе.

Камень вспух изнутри, развалился на три части и выпустил облако пыли. Из пыли медленно поплыли осколки, подсвеченные бортовыми прожекторами. Лимпет-сборщик отделился от корпуса и деловито пошёл к ближайшему.

— Что там у тебя?

— Александрит.

— Да ну.

— Ну.

— Вот везёт же людям. — В голосе Ли была зависть, но хорошая, без злости. — Я вторые сутки один тритий таскаю. Один тритий, представляешь?

— Иди сюда.

— Ага, и потом всю жизнь тебе кланяться. — Ли засмеялся. — Много набрал?

— Начал.

— Ты вообще когда-нибудь нормально отвечаешь?

Сборщик вернулся с осколком и ушёл за следующим. В списке контактов висела ровная колонка: александрит, александрит, александрит. В трюме набралось шесть тонн. До полного было далеко.

— О, вот чего я спросить хотел, — сказал Ли. — Ты куда сдаёшь?

— По-разному.

— Нет, ты скажи, я серьёзно. Я тут сдавал в одном месте, так очередь четыре часа. Четыре часа, я не шучу. Зато рядом. А есть место, там цена нормальная, но лететь два прыжка.

— Ну и лети два прыжка.

— Два прыжка — это топливо.

— Восемь процентов — тоже топливо.

Пауза. В эфире стало слышно, как Ли дышит.

— Я не говорил, что восемь, — сказал он подозрительно.

— У всех восемь.

— Ты мне всё испортил.

Заряды подходили к концу. Гайдук посмотрел на счётчик: четырнадцать. Хватит ещё на несколько камней, если не портачить.

Он подвёл корабль к следующему астероиду и начал всё сначала: сканирование, разлом, заряд, отсчёт. Руки делали это сами, и поэтому можно было разговаривать.

— А я вот думаю, — сказал Ли. — Они же тоже люди. Пираты эти.

— Допустим.

— Ну то есть у них топливо. Лимпеты эти, которыми трюм вскрывают, они же тоже денег стоят. И потом ещё чем-то подобрать надо, что ты выкинул. А вот…

— Боезапас. И корпус после каждого раза чинить.

— Во! Вот именно. Значит, они считают. — Ли говорил всё быстрее, он явно шёл к чему-то важному. — Значит, если я везу на триста, а они на меня потратят на сто, то им это… им невыгодно. Да?

— Им выгодно, если ты не считаешь.

— Так я считаю!

— Значит, не тронут.

— Тебя вот точно не тронут, — сказал Ли. — К тебе на сканер посмотрят и дальше полетят.

Новый подрыв вышел удачным: два осколка сразу. Сборщик засуетился между ними, и Гайдук подвёл корабль ближе, чтобы тому было меньше лететь.

Кофе в кружке на подлокотнике давно остыл. Гайдук допил его одним глотком и поморщился.

— Слушай. — Ли сказал это тише, другим голосом. — А тебе не надоедает?

Гайдук подумал.

— Нет.

— Почему?

За стеклом медленно поворачивался серый камень, и в пыли, которую он только что выпустил, дрожали крупинки света.

— Тихо тут.

Ли не ответил. Молчал долго, секунд десять, и в эфире было слышно только, как у него что-то попискивает на панели.

— Понял, — сказал он потом. — Ладно, я пошёл, у меня трюм. Ты завтра будешь?

— Буду.

— Ну и я тогда.

Килбэк тяжело развернулся и пошёл из кольца.

Трюм Гайдук добил ещё за два часа. Потом развернул корабль и ушёл.

V886 Центавра встретила его белым светом, таким ярким после кольца, что пришлось сощуриться. Двигатель остывал, на панели медленно гас индикатор перезарядки. Где-то в системе стоял завод, который возьмёт александрит по нормальной цене и без очереди.

Но сначала Гайдук зашёл на корабль-носитель. «Хельхейм» висел чужой громадой, подсвеченной синими лучами, и на его палубе горели номера площадок: ноль два, ноль четыре, двенадцать. Он сел на свободную.

Заправка стоила семьсот шестьдесят восемь кредитов.

Гайдук заплатил, откинулся в кресле и посидел немного, слушая, как в корпусе что-то тихо остывает и пощёлкивает.

Про пиратов они с Ли так и не договорили. Завтра, наверное, продолжат.

Анаконда легла на курс к станции «Чёрный мавзолей», и на приборной панели загорелась цифра: девятнадцать и две десятых суток.

— Девятнадцать суток, — сказала Мара из соседнего кресла. — Успею выспаться.

— Не успеешь, — ответил Глеб Рамзин.

Оба знали, что прибор считает время по той скорости, что есть сейчас, а Анаконда только начала разгон. Перед прыжком он, бывало, показывал и больше года. Через несколько минут цифра растает.

Соседнее кресло только называлось креслом. Из него пилот через телеприсутствие управлял истребителем, не покидая мостика: тело здесь, руки и глаза там, в тесной кабине Кондора. Сейчас Кондор стоял в ангаре, а Мара Теско сидела без дела, что случалось с ней редко.

— А было бы правдой, — сказала она, глядя на цифру, — моя Юла успела бы сдать сессию.

Рамзин не ответил. Он нанял Мару месяц назад, и за этот месяц она ни разу не заговорила о себе. Только о целях.

## I. Компетентный

Первой целью был Майк Планкетт, мелкий бандит из Багровой каморры на Фер-де-Лансе с громким именем «Совершенная ненависть». В досье стоял ранг «Компетентный». Рамзин выпустил Кондор и отдал приказ, не задумываясь:

— Атаковать цель.

— Цель захвачена, открываю огонь, — отозвалась Мара. Голос ровный, как у диспетчера.

Фер-де-Ланс оказался вёртким. Кондор висел у него на хвосте, лучевые лазеры работали без перерыва, и через полминуты на её панели вспыхнула красная строка: тепловая перегрузка. Мара не выругалась. Она просто отвалила в сторону, дала лазерам остыть и зашла снова, с другого угла, туда, где Планкетт её не ждал.

— Цель уничтожена. Возвращаюсь в строй.

Позже, на мостике, Рамзин заметил:

— Компетентный, а гонял тебя три минуты.

— «Компетентный» значит, что он ещё живой и уже опасный, — сказала Мара. — Меня так тоже когда-то писали.

## II. Мастер

Энди Кроу был другим. «Мастер», Синие драконы, Питон под названием «Зверская гробница». Он не убегал. Он развернулся и пошёл прямо на Кондор, потому что понял, кто из двоих легче.

Рамзин видел, как тает щит истребителя: половина, четверть, ноль.

— Щиты сняты, — сказала Мара. Пауза. — Командир, прикройте.

За месяц она ни разу не просила. Рамзин бросил Анаконду в разворот, и мультипушки заговорили все разом. Питон, увлечённый лёгкой добычей, получил полный залп в борт и развалился раньше, чем успел понять, откуда стреляют.

— Спасибо, — сказала Мара. Без «командира» и без устава.

Вечером Рамзин заметил, как она проверяет на планшете свой процент. Наёмный пилот берёт долю со всего, что зарабатывает корабль, и Мара знала свою долю до кредита.

— На что копишь?

— На одно обучение, — ответила она и выключила планшет.

## III. Смертоносный

Тризубец ждал их там, где никто не ждёт: у самого Мемориала Джеймсона, на торговой трассе, куда пускают только Элиту. Анаконда «Доблестный дух», ранг «Смертоносный», в розыске за всё сразу.

Когда они вышли из суперкруиза, бой уже шёл. В эфире повторялось одно и то же: «Место преступления оцеплено. Всем кораблям пройти полицейское сканирование». Полиция кружила вокруг, но лезть под огонь не спешила.

Две Анаконды сошлись бортами. Рамзин держал щиты, отстреливал банки щитовых ячеек, следил за температурой. Мультипушки перезаряжались по очереди, и в эти секунды Тризубец бил в ответ.

— Мара. Фокус на цель.

— Принято, атакую цель.

Кондор скользнул под брюхо чужой Анаконды, туда, куда не доставали её турели. Корпус Тризубца таял: десять процентов, пять, один. Рамзин дал последний залп.

Взрыв залил стекло белым. По экрану поползла голубая строка: награда, двести тридцать шесть тысяч четыреста сорок пять кредитов. Уничтожение преступника.

— Цель уничтожена, — сказала Мара. — Возвращаюсь в строй.

Позже она долго смотрела на его досье. Рамзин подошёл со спины и прочитал через плечо.

— Смертоносный, — сказал он. — Как ты.

— Он был на шаг от Элиты, — ответила Мара. — Я тоже.

## Девятнадцать суток

Цифра на панели уже сменилась: семь часов. Анаконда набирала ход.

— У меня дочь, — вдруг сказала Мара, глядя вперёд. — Юла. Учится в академии пилотов. На охотника.

Рамзин молчал. Он умел молчать так, что люди продолжали говорить.

— Инструктор пишет: «уверенно». Ставит «Компетентная». — Она усмехнулась. — Живая и уже опасная. Я этого боюсь больше, чем Тризубца.

Три часа. Сорок минут.

— Поэтому процент?

— Хочу, чтобы её первый корабль был с щитами, которые держат. Не как у меня.

Рамзин посмотрел на соседнее кресло, на её руки на подлокотниках. Месяц он думал, что нанял лучшего пилота, которого мог себе позволить. Оказалось, что нанял чью-то мать.

— Когда выпустится, привози, — сказал он. — Ангар у меня большой.

— Она на Кондор не сядет. Хочет своё.

— Пусть сначала полетает вторым номером. Как ты. Охотники так и получаются.

Мара повернула голову и посмотрела на него впервые за весь разговор.

Пять минут. Минута. Секунды.

Станция выросла в стекле: кольца вокруг оси, огни, ленивый поток кораблей. Рамзин сбросил скорость. Девятнадцать суток уложились в один разговор.

Мара по привычке потянулась к подлокотнику, будто собиралась выпускать Кондор.

— Отбой, — сказал Рамзин. — Приехали.

— Поняла, — ответила она.

И впервые за месяц это прозвучало не по уставу.