Я хорошо помню взгляд одной мамы на консультации. Она держала в руках папку с рисунками сына и будто боялась её открыть. "Там кладбища, вороны, ножи… Он же раньше рисовал море и котят. Что с ним?" - спросила она и стала ждать приговора. Никакого приговора не последовало. Потому что сами по себе мрачные картинки не делают ребёнка «плохим» или «сломавшимся».
Часто это всего лишь отражение сильного впечатления, игры фантазии, реакции на новый мультфильм или историю старших ребят во дворе. Детям свойственно примерять на себя разные роли и эмоции. Они исследуют темноту примерно так же, как мы в детстве исследовали чердак: с замиранием сердца и с искренним любопытством.
В кабинете у меня лежит коробка с мелками всех оттенков, от сахарно‑розового до густо‑чёрного. Я всегда оставляю чёрный на виду. Если ребёнок берёт его первым, мне это не страшно. Мне интересно, что он будет с ним делать. Однажды семилетний Ваня пришёл после Хэллоуина и рисовал исключительно привидений.
Через неделю на тех же листах появились короны, мечи, смешные коты в плащах, а ещё через неделю Ваня попросил у меня белую краску, чтобы рисовать "луну, которая светит всем". То, что начиналось мраком, оказалось всего лишь пробой пера и игрой оттенков.
Но есть и другие истории. Девочка Лиза, десятилетняя, месяцами рисовала пылающие дома, тёмное небо и маленькие фигурки людей с круглыми, как блюдца, глазами. Родители говорили, что она весёлая и всё у неё отлично, а рисунки - просто такая мода. Мы разговаривали о том, что именно происходит на её картинках. И Лиза вдруг тихо сказала: "Я всё слышала. Как пожарные кричали. Как собака лаяла. Я думаю об этом вечером".
Оказалось, она стояла у окна, когда ночью загорелся соседний дом. Ей не дали досмотреть - утащили от окна, успокоили, уложили. А сердце осталось там, на улице, среди сирен. Мы рисовали с ней дым, потом воду, потом людей, которые помогают. На третьей встрече она осторожно изобразила скамейку во дворе и сказала: "Тут спокойно".
И вот этот момент был важнее любых тестов: на бумаге появился островок безопасности. После этого в её рисунках стали жить герои любимых книжек и кот, который смешно косил глаз.
Иногда дети цепляются за странные увлечения, которые взрослым кажутся пугающими. Подростки уходят в крипипасту, слушают тяжёлую музыку и делают вид, что их ничего не трогает. Младшие дети рассказывают страшные истории на переменах, соревнуются, кто кого переспугает. И всё же я настораживаюсь, когда вижу не просто интерес к теме, а ощущение, что ребёнка туда "засасывает".
Если он днём и ночью крутит одну и ту же фантазию, раздражается, когда его пытаются переключить, избегает прежних радостей, отталкивает друзей, просыпается по ночам, - я не делаю выводы сходу, но точно начинаю задавать больше вопросов. Не потому, что плохие рисунки опасны. Потому, что однообразный внутренний мир - это часто знак, что в нём тесно от неразобранных чувств.
Был мальчик Даня, девять лет. Он рисовал роботов, которые уничтожают города. Родители переживали, что это агрессия. На деле же, это была история про беспомощность. В классе нашёлся один очень громкий мальчик, который умел поддевать и смеяться так, что от слов расползались красные пятна. Даня рисовал машины не из злости, а как мечту о силе: вот бы такие шли впереди меня и никого ко мне не подпускали.
Мы с ним пробовали делать "машины‑защитники" из картона и коробок, строили крепости, потом искали способы быть сильным по‑настоящему: записались на айкидо, договорились с учителем о паре поддерживающих ролей на классном празднике, где Даня мог быть на сцене и получать аплодисменты.
Через месяц на рисунках у него появились смешные города с квадратными облаками, а у роботов вместо оружия оказались гигантские лейки - "они поливают деревья, чтобы было куда спрятаться". Прекрасный образ, если подумать.
С подростками разговор иной. Четырнадцатилетняя Маша прямо сказала: "Мне нравится, когда страшно. В этот момент я ничего не чувствую, только адреналин". У неё был беспокойный сон, постоянная гонка мыслей и тяжёлые вечера. Мы договорились на пару недель устроить "диету впечатлений": меньше экранов перед сном, больше улицы, музыка без грохота вечером, да и страшилки оставили только на выходные и только после дневной прогулки.
Я предложил ей вести "чёрную тетрадь" - туда она записывала всё, что её тревожит, а рядом рисовала, как это можно приручить. В одной записи чернильная туча превратилась в мягкую собаку, которую можно посадить у ног. Маша хмыкнула: "Смешно получилось", но стала спать лучше. Мрачное перестало быть магнитом, а стало просто частью палитры.
Родителям важно помнить одну простую вещь: ругать за мрачные рисунки -как ругать град за то, что он холодный. Ничего, кроме обиды и секретности, это не приносит. Когда вы видите странную картинку, лучше сесть рядом и попросить рассказать, что здесь происходит. Не допрашивать, не читать нотации, не тыкать пальцем, а искренне интересоваться. Иногда ребёнок сам по пути проговаривает лишнее напряжение.
Бывает, он не знает, как назвать чувство, и тогда мы ищем место, где телу легче. Я иногда прошу детей отметить на листе точку, где безопасно, а потом дорисовать к ней тропинки. Этот простой приём показывает, есть ли у ребёнка внутренний выход из тёмного сюжета. Если выхода нет, мы ищем его вместе.
Есть домашний способ проверить гибкость фантазии. Предложите добавить в рисунок персонажа‑помощника. Это может быть смешной ёж в каске, волшебный фонарь, лиса, которая умеет находить дорогу. Если ребёнок сразу придумывает, как помощник действует, значит, история внутри него поддаётся изменению. Если он злится, рвёт лист, говорит, что помощник - ничтожество, которое всё равно не поможет, - это сигнал, что стоит поискать с ним другие способы справляться и, возможно, подключить специалиста. Не потому что «всё плохо», а потому что ему тяжело одному.
Иногда мрачный рисунок оказывается способом сказать о том, о чём словами страшно. Шестилетний Петя рисовал ножи и злых человечков. Мама испугалась, папа рассердился. На первой встрече Петя подвинул мне лист и тихо добавил маленький чемодан в угол. Я спросил, кто уходит с этим чемоданом. "Папа", — ответил он.
Оказалось, родители собирались разводиться и пытались держаться, как будто ничего не происходит. Ребёнок уже всё чувствовал, но не имел слов. Мы поговорили всей семьёй, назвали вещи своими именами, договорились, кто что говорит и как сохраняет для Пети привычные ритуалы. Ножи исчезли сами собой. Остался чемодан, который на следующем рисунке превратился в коробку с игрушками у папы дома.
Меня часто спрашивают, когда точно пора бить тревогу. Я не люблю слово "точно", когда речь идёт о детях. Но люблю слово "замечать". Если вы замечаете, что в жизни ребёнка стало меньше радости и контакта, а мрачные сюжеты - будто единственная ниточка, за которую он держится; если меняется сон и аппетит, появляются вспышки раздражения без видимой причины, и при этом рисунки всё более однообразными, стоит поговорить с психологом. Это не про диагнозы, а про поддержку и бережное разборчивое внимание. Иногда хватает пары встреч, чтобы напряжение нашло выход и мир внутри окрасился иначе.
И всё же я вернусь к той маме с папкой рисунков. Мы с её сыном рисовали много. Я предложил ему схему комикса, где в первой рамке страшный лес, во второй - герой встречает проводника, в третьей - они находят дорожный знак, в четвёртой - выходят на поляну. В какой‑то момент он сам засмеялся: "А можно, чтобы проводником был кот в сапогах?" "Конечно", - сказал я. Кот в сапогах в их семье потом стал мемом. Когда сын замыкался, мама спрашивала: "Ну что, кот уже где‑то рядом?" И это работало лучше любого нотационного "перестань думать о плохом".
Мрачные рисунки - это не приговор и не клеймо. Это язык. Иногда он говорит о том, что ребёнок просто играет со страшным и проверяет, насколько крепко его держит рука взрослого рядом. Иногда это язык боли, утраты, страха.
И тогда наша задача - не вырывать лист из рук и не менять чёрный мелок на жёлтый силой, а сесть рядом, спросить, выслушать, дать возможность дорисовать то, что внутри, и помочь найти дорогу к светлой поляне. Чем раньше мы это сделаем, тем меньше шансов, что тёмный лес затянет надолго.
Когда вы в следующий раз откроете папку с детскими рисунками и увидите ворону на перекладине или дом, накрытый грозовым облаком, попробуйте вдохнуть и сказать себе: это окно. Я могу в него заглянуть и стать тому, кто внутри, ближе. Иногда достаточно одного такого взгляда, чтобы ребёнок понял: его видят и он не один. И в этот момент даже самый чёрный мелок рисует уже не ночь, а рассвет.
