YulechkaPiter

Олег: Так это его Дружина? Я не понимаю, он у вас директор школы?

Ксения: Пап, там всё добровольно, вступаешь если только хочешь.

Олег: Ну ещё бы ... а что за Черепаха на галстуке?

Ксения: Это Иваныч, ахах. Ну то есть, там же где Иваныч работает, у них Черепаха это самое ... как сказать ...

Олег: Логотип?

Ксения: Да‑да.

Олег: Да, я эту черепаху в очках почти каждый день вижу, когда проезжаю, как тут не заметить, с таким размером нарисовали что ...

Ксения: Ну так вот, ребята в школе так и называют Иваныча – Черепаха Иваныч.

Олег: Ксюш, нельзя так. Пусть называют как хотят, но ты ни в коем случаи не повторяй за ними, это очень неприлично, поняла? И лучше им замечание сделай.

Ксения: Пап, эти Скелеты такие добрые, они этих хулиганов сразу утихомирили, они защищают детей, правда.

Олег: Вот оно как?

Ксения: Да, пап, серьёзно. И они ещё победили на олимпиадах, у нас в коридоре фотографии висят с ...

Олег: Что значит победили на олимпиадах? Ксюш ты не шутишь?

Ксения: Нет.

Олег: Я не понимаю, этот ваш директор Козловский чокнулся?

Ксения: Пап, они подают пример.

Олег: Ох, ёлки‑палки ... Слушай, Ксюш, я тебе разрешаю развлекаться в этой твоей Дружине, небось там весело с ребятами, играйся ради бога, но ты даёшь мне слово не увлекаться этими Скелетами, я вижу они тебе нравятся, но это всего лишь Скелеты, ты не должна их любить, поняла?

Ксения: Ну пап ...

Олег: Ксюш, я серьёзно. Сейчас же обещай, что будешь с ними на дистанции, слишком не общайся, только «привет и пока», за школой и после уроков чтоб к ним не подходила, или не разрешу тебе быть в этой Дружине Иваныча. Обещаешь?

Ксения: Хорошо‑хорошо.

***

Утренний двор школы им. Пушкина окутан атмосферой необычного торжества. Даже тени от деревьев дрожат на асфальте, словно пытаются уловить ритм происходящего.

Четверо Скелетов‑подростков: Юлия, Георгий, Татьяна и Дмитрий – стоят в идеально ровных позах. В руках у них музыкальные инструменты: потрёпанный барабан, труба с потускневшими клапанами, добытые из актового зала. Они исполняют «Марш весёлых ребят» Исаака Дунаевского, но слова песни изменены, и вместо привычного текста звучит:

‑ «Мы – Дружина Иваныча; Нам Иваныч строить и беречь помогает».

Мелодия льётся чётко и ритмично, но в ней слышится нечто механическое. И будто сама история оживает в звуках. Грохот барабана Скелета‑Дмитрия, и резкий, как выстрел, звук трубы Скелета‑Георгия режет утреннюю сонливость школы, пробуждая её от привычного застоя.

Рядом со Скелетами, словно отражая их безупречную дисциплину, стоят пятеро ребят – члены Дружины; они первые добровольцы, которые записались в Дружину.

Среди них – Борис Макаров, который так уверенно выпрямил позвоночник, что вся школа, наблюдающая за происходящим из окон, теперь не узнаёт того тихого очкарика, который не рисковал даже проходить по центру в коридорах. Сейчас он гордо стоит со своим красным галстуком, со значком – черепахи в очках. Для всей школы это смешная ‑ «Иваныч‑Черепаха», но для него – безусловный авторитет и гордость, символ новой реальности. Красные галстуки объединяют эту необычную команду, превращая её в единое целое. Теперь Борис чувствует себя значимым; он нужен Дружине, и это придаёт ему уверенности, будто он держит в руках невидимый щит от всех насмешек мира. Борис гордо вытянул шею, и его плечи расправились как никогда; он будто стал выглядеть старше; его сосредоточенное лицо и его очки, создавали эффект, словно некий уважаемый профессор вдруг решил притвориться школьником. А маленькая Ксюша и остальные трое воспринимают происходящее как увлекательную игру; их лица светятся любопытством.

Странную картину время от времени видят прохожие. Многие из них застывают на месте, не в силах переварить сюрреализм происходящего: Скелеты в облике Советских пионеров кажутся им галлюцинацией. Они быстро отводят глаза, продолжая свой путь, и шепчут: «Стресс от повседневной суеты, да это просто мираж».

‑ Мы Дружинааа, ‑ радостно восклицает Ксения Петрова, смотря на Скелетов с обожанием, и чеканя шаг с детской непосредственностью.

Учителя наблюдают эту картину из окон школы. У некоторых разинуты рты, у других – лёгкая смущённость от непривычности ситуации. Но большинство старших смотрят с улыбками и гордостью, ‑ им тяжело скрыть своё одобрение, ведь для них это символ возрождения традиций, попытка соединить прошлое и настоящее, словно мост между двумя мирами.

Есть и те, кто просто не пожелал быть очевидцем этого странного мероприятия из прошлой эпохи, и среди них, конечно же, Екатерина Гусева, которая не находит себе места, нервно перебирая тетрадки в своём классе.

В то же время школьники и подростки шумят не на шутку. Многие буквально кипят от негодования. Из окон школы доносятся насмешливые выкрики старшеклассниц: «Отстой!». Их голоса сливаются в единый хор недовольства; некоторые школьники бросают жвачки, свистят, выкрикивают оскорбления. Самые активные в этом деле: Вова Савельев с его дружками; их лица искажены злобой, они защищают свою территорию от вторжения.

‑ «Мы – Дружина Иваныча!» – продолжает петь Дружина, медленно маршируя к школе. Их шаги звучат, как удары молота по наковальне. Охранники аккуратно распахивают перед ними дверь, будто открывая портал в другой мир. Для них школа становится всё более странной, почти мистической. Давний охранник «Прыщавый» смотрит на происходящее с немым вопросом в глазах, словно пытаясь понять: «Сколько ещё сюрпризов мне ждать от этой ненормальной школы?»

Дружина двигается вперёд, по центру. И будто их намного больше, чем тех, кто за ними наблюдает. Буфетчицы и уборщицы прикрывают уши, когда рядом проходят Скелеты со своими товарищами.

‑ Сумашедший дом, ты смотри а ... ‑ говорит одна из буфетчиц.

‑ Посуда сейчас полетит, ‑ говорит другая, имея в виду громкость музыки.

Шаги Дружины эхом отдаются в стенах, и эти стены словно трясутся от землетрясения, ‑ это пионерское землетрясение из прошлого, которое проносится по школе. Сами лестницы будто испугались и стали меньше, потому что сейчас по ним будут подниматься ни Скелеты и подростки с красными галстуками, а мощная красная стихия, в которую они все слились. И несмотря на враждебность окружающих, они идут уверенно, словно бросая вызов всему миру. И даже самые упрямые старшеклассники уже устают от непробиваемости Дружины, ‑ им остаётся лишь с ненавистью наблюдать за этим шумным маршем. Савельев стиснул зубы, его кулаки сжаты до белизны костяшек, и он думает, чем бы очередным бросаться в Скелетов, но осознаёт бессмысленность этого занятия, ведь это всё равно, что биться с тенью. И все подростки и взрослые невольно ощущают: это не просто марш ‑ это некий перевёрнутый мир, где прошлое и будущее сплетаются в едином танце.

И эта странная смесь наивной веры в идеалы и холодной точности роботов создаёт поразительный контраст, который надолго останется в памяти каждого свидетеля этого необычного утра.

***

Наш армянский мальчик, Арменчик, уже ставший членом Дружины Иваныча, теперь, весь сияя, шёл домой после школы, и не просто шёл, а как пружина, подпрыгивал то направо, то налево. Мальчик не смотрел перед собой, и только вертел свой красный галстук, и чем ближе к глазам, тем лучше. А на встречу ему шла старушка, и вот совпадение: это его соседка, и она тут же его узнала, ‑ но удивилась, ведь не видела его ещё таким радостным. Арменчик улыбнулся ей, как только на секунду поднял глаза и заметил её издалека, и тут же ускорил свои прыжки, поскольку сейчас в нём горела гордость, которую ему так и хотелось на кого ни будь вылить. И старушка с мальчиком начали бросаться фразами, ещё на приличном расстоянии друг от друга.

Старушка: Арменчччиикк, смотри, радостный‑то какой! А ты чего там себе галстук нацепил?

Арменчик: Тёть Свет, это ... это Дружина Ивановича, эти козлы от меня отстали.

Старушка: Какие ещё козлы?

Арменчик: Да эти … они же в туалете пристают постоянно. Точнее приставали.

Старушка: Тебя что обижают в школе?

Арменчик: Ну да.

Старушка: А ты чего к учителям не обращался?

Арменчик: Да я подходил, говорил, но они … короче им всё равно.

Старушка: Как это всё равно?

Арменчик: Да я раз десять к ним весь год подходил, правда. Они даже говорили, что я типо лезу с мелочами. Но я теперь в Дружине Иваныча. У нас Скелеты, они их наказали, хаха! Реально, я сам видел. Теперь они даже не могут рядом со мной ходить, хаха.

Старушка: Арменчик, ты что такое говоришь? Какие ещё Скелеты? Кого наказали? Ты точно учителям говорил или врёшь? А ну посмотри мне в глаза.

Арменчик: Да не вррууу!. Я даже во время урока говорил, что меня бьют, все видели, я и Марье Констаниновне и Павлу Анзоровочу тысячу раз говорил, им вообще было пофиг! Но всё нормально, говорю – скелеты наказали!

Старушка: Как наказали‑то?

Арменчик: Скелеты их заставили … короче они у меня извинения попросили, так это, очень культурно, ахах. Как дебилы ещё головы повесили и так говорили – «извини», ‑ как будто стихи читали, ахах. Я теперь даже за ними могу следить, хаха. Если они будут вести себя, это … неприлично, ‑ я должен Скелетам сказать. И вообще я за всеми слежу теперь, мне просто надо себя правильно вести и всё, и если что ни так надо сразу сообщать Скелетам.

Старушка: Арменчик, ты чем там занимаешься, я не пойму, ты что учитель что ли?

Арменчик: Скелет‑Татьяна вообще‑то меня похвалила, сказала: наш хороший Арменчик, лучший в Дружине Иваныча. Я теперь всем покажу. Правда‑правда, я за ними слежу, ни верите? Если чё увижу ни то, всё, им конец! Ахах.

И прежде чем забежать домой, Арменчик ещё немного поскакал в родном, уютном, знойном дворике, и внутри у него горело лишь одно воспоминание: то ощущение, когда металлические пальцы Скелета нежно прошлись по его волосам, погладили его голову и назвали его умницей, сказали ему: ‑ Хороший Арменчик.

Уже позднее, в том же уютном, знойном дворе, но уже вечером, на лавке, сидели двое бабушек. И одна из них, кажется, уже успела поговорить с Арменчиком более подробно, когда тот проводил время с друзьями во дворе.

‑ Я подошла к этому, Армену, ‑ говорила одна из бабушек, ‑ в беседке он там с друзьями сидел, маялся. Расспросила. Оказывается, у них там роботы в школе, то ли работают, то ли учатся. И кружок какой‑то организовали они там. Но это ни главное, послушай, они там оказывается уже и за порядком следят, и как надо себя вести уже учат. И по‑нашему, по‑старому, представляешь? Прям надзиратели какие‑то ...

‑ Ты посмотри а, до чего технологии дошли. – сказала вторая бабушка, скрестив руки и оглянув взглядом высокое старое здание. – а я сегодня ничего не поняла из его слов, так ухмылялся и прыгал всю дорогу.

‑ И не говори, ‑ продолжила первая, ‑ а Арменчика‑то действительно обижали хулиганы паршивые, и в туалете ни раз пинали. Оказывается, к учителям обращался, и всё без толку. Начхать хотели и всё. Ну как так можно а?

‑ Да ты что?

‑ Да‑да, плевать им, как с гуся вода.

Бабушка вздохнула, подумала‑подумала, и сказала:

‑ Ну так лучше уж тогда к роботам этим обратиться, уж действительно, а что делать‑то?

‑ Валя, да эти роботы сами тебя за уши возьмут на день другой, если что ни так сделаешь, я‑то по его рассказам поняла, какой они там порядок наводят. Ни к добру это ...

‑ Ух, ну ты и сказала, а когда друга твоего обидят у тебя на глазах? Да чихать тебе будет там робот ни робот, лишь бы помог.

‑ Эх не знаю ...

И так бабушки разговаривали, сменив множество тем, но думая по‑настоящему лишь об одной, и кажется, никак не чувствовали, что пахнет чем‑то хорошим от Арменчика.

– Пап, если тебе ещё раз станет плохо, я уже спрашивать не буду, сам тебя возьму и отвезу, и не на дачу, а прямиком в больницу, – твёрдо заявил Кирилл.

В этот момент в лабораторию вошли Скелеты.

– А вот и они, мои хорошие, – обрадовался Иван Иванович.

Кирилл не стал наблюдать за «игрой» отца, он громко закрыл дверь за собой. Скелет‑Юлия положила черепаху на стол; все четверо выстроились в ряд. Иван Иванович подошёл к ним и ласково произнёс:

– Устали, мои родные? Как прошла учёба?

– Ситуация значительно улучшилась, – доложил Скелет‑Георгий. – Но работы ещё предостаточно. Средняя успеваемость повышается, но необходимо провести воспитательную работу, проблемы с поведением более весомые.

– Умничка‑умничка. Торопиться некуда, мы идём вперёд в нужном темпе, – радостно ответил Иван Иванович, лаская Скелета, как живого подростка.

– А что же с черепахой Юлии? Её не трогали? – поинтересовался учёный.

– Нет, Иван Иванович, – ответила Скелет‑Юлия. – Мою черепаху никто не смеет трогать.

– Отлично, Юлечка! Вот так и следует относиться к своим вещам. Это твой домашний питомец, – с тёплой улыбкой похвалил Иван Иванович. – А теперь я вам кое‑что подарю, мои дорогие.

Учёный с детской непосредственностью и восторгом стремительно приблизился к пыльной коробке, небрежно задвинутой в угол лаборатории, словно её нарочно спрятали от любопытных глаз. Слегка стряхнув с неё слой пыли, он достал четыре алых косынки, будто реликвии из тайного хранилища. С трепетной бережностью он поднёс их к Скелетам. На галстуках красовались небольшие значки в виде черепахи в очках (логотип института), с гордой надписью – «Дружина Иваныча». Эти миниатюрные эмблемы были не просто аксессуаром: Иваныч лично позаботился об их создании, обратившись в одну из типографий города; он провёл немало времени, обсуждая с дизайнерами каждую деталь.

– Это, мои дорогие, ваши новые галстуки! – торжественно провозгласил учёный, ловко оборачивая косынки вокруг шей Скелетов.

– С этого момента вы: «Дружина Иваныча»! – с гордостью добавил он, завершая церемонию.

Отойдя на шаг, Иван Иванович окинул своих подопечных сияющим взглядом.

– О, как вам идёт! – не удержался он, с детской радостью хлопая в ладоши.

– Разрешите поинтересоваться, каковы ваши планы, Иван Иванович? – прозвучал сдержанный, но заинтересованный голос Скелета‑Татьяны.

– Танечка, всему своё время, – загадочно ответил учёный, сохраняя интригу. – А теперь поспим, мои хорошие?

С этими словами Иван Иванович подошёл к своему прибору, уверенно нажал на кнопку, и четверо Скелетов, вместе с черепахой, отключились.

***

Ранним утром, когда школа только просыпалась, и вокруг ещё пустовало, воодушевлённая Екатерина Гусева, в солнечном настроении, еле касаясь ножками паркета, прямо как бабочка, порхала по первому этажу. Только что она привела в порядок волосы, накрасилась, и так и готова выбежать в школьный двор, возможно найти настоящих бабочек и отпраздновать с ними потрясающую новость: её сестра беременна, и уже во второй раз! И об этом она узнала с раннего утра, когда сестра позвонила и сообщила.

Уже с лёгким сердцем Гусева подлетала к выходу; там двое охранников негромко переговаривались в углу ещё в сонном состоянии, и привлекательный вид Гусевой их смутил. Гусева, хоть и привыкла, скорее из вежливости, поболтать с ними минут пять, но сейчас ей уж слишком не терпелось в двор; она хотела вдохнуть утро, первые лучики, которые упадут на двор, пройтись, и потому очень быстро пролетела мимо охранников, и весёлым движением толкнула дверь. Тут резкий порыв ветра хлестнул по лицу. Гусева прикрыла лицо рукой, но ни теряя при этом улыбки, а затем, когда убрала руку, уже в ожидании объятий со стороны двора, этот школьный двор вдруг словно исчез. Вместо этого она увидела то, что в первые секунды даже не смогла толком осознать. Гусева не понимает; она видит советских пионеров перед собой? Кажется, да.

Перед ней, в идеально ровную линию, как по команде, выстроились четверо Скелетов, а на их шеях, насмехаясь и подмигивая, покачиваются красные галстуки. Гусева не верит; это что, заранее отрепетированный момент? Шутят что ли?

Женщина оцепенела, настроение вместе с беременной сестрой уже вылетели далеко в небо. Шейные косынки, завязанные аккуратным прямым узлом, зловеще шевелились на ветру, и их шорох разлетался мимо ушей Гусевой; они издевательски порхали в ответ на её утреннюю лёгкость; они перекрыли всю картину школьного двора, на мгновение став слишком крупными, и глаза женщины приковались к алым лоскуткам ткани, не в силах оторваться. Пока Гусева пыталась прийти в себя, Скелет‑Дмитрий нарушил молчание:

– Уважаемая, не стойте у входа.

– Вы с ума сошли? – голос Гусевой дрожал от возмущения. – Это что за пионерский маскарад? Вы что тут, в комсомольцев играете?!

– Гусева, успокойтесь, – выступила вперёд Скелет‑Татьяна. – Мы не возрождаем пионерские традиции. Мы не в коммунистической стране живём. Мы лишь усиливаем коллективизм и трудовую этику.

‑ Мы: Дружина Иваныча. – подключился Скелет‑Георгий. – Это польза обществу.

Не в силах сдержать ярость, Екатерина Гусева вихрем понеслась в кабинет директора. Семён Козловский ещё только просыпался, неспешно попивая вторую чашку кофе, которая едва не выплеснулась, когда разъярённая Гусева ворвалась внутрь.

– Если сейчас же не прекратите этот цирк ...

– Тихо, тихо – Козловский поднял руку, пытаясь остановить бурю. – Спокойно. Что такое?

– Идите сами посмотрите, Козловский! Они уже нацепили на себя пионерские галстуки! Вот что произошло! Будем барабанить торжественные линейки во дворе?

– Какие ещё галстуки?

– Ну такие, знаете, пионерские …

Семён Козловский глубоко выдохнул, на мгновение прикрыв глаза, затем медленно поднялся, жестом приказав Гусевой остаться в кабинете. Несколько минут он беседовал со Скелетами в коридоре. Гусева следила за ним взглядом, полным надежды. Разговор оказался кратким, Козловский вернулся с неожиданно спокойным выражением лица. Присев, он начал тараторить с нарочитой уверенностью:

– Это никакие не пионеры, дорогая. Это всего лишь элемент школьной формы – для тех, кто приносит пользу школе. Это дружина нашего Ивана Ивановича, и это прекрасная мысль, наша школа будет выделяться теперь ни только компьютерами, как вы сказали, а коллективом. И не надо тут поднимать шум из‑за галстуков. У нас полшколы ходили со спущенными джинсами, и вы не врывались сюда в панике. Не отвлекайте меня на такие мелочи.

С этими словами директор решительно взял в руки телефон, давая понять, что разговор окончен. На этот раз Гусева не хлопнула дверью, она лишь тихо вышла из кабинета, оставив за собой напряжённую тишину.

– О, «Мастер и Маргарита»! – громко произнесла Скелет‑Юлия, словно обрадовавшись чему‑то очень значимому, и подошла к Макарову. Тот резко вынырнул из книги, услышав её голос, который, казалось, хоть и был механическим, но наполнился нежностью.

‑ Борис, я тебя отвлекла … ‑ сказала она.

‑ Нет, ничего страшного ...

‑ Ты уже близок к финалу? – спросила она с интересом.

– Да, Понтий Пилат, он мучается, что казнил Иешуа Га‑Ноцри, – ответил Борис, немного смущённый вниманием.

Скелет‑Юлия присела рядом, аккуратно положив черепаху‑скелета на стол. Теперь уже смутился весь буфет, и особенно буфетчицы, заострив свои уши. Вова с дружками замерли в своих демонстративных позах. После недолгой паузы Скелет‑Юлия начала говорить:

– Это Совесть и Трусость, Борис. Пилат понимал невиновность Иешуа, но испугался гнева толпы и Синедриона, вынеся смертный приговор. Наш гениальный Михаил Афанасьевич считал «трусость» ‑ худшим из пороков. Ты видишь, как страдает Пилат из‑за бессилия изменить решение, несмотря на понимание, что поступает несправедливо? А попытка убить предателя Иуду не принесла облегчения, поскольку Иешуа учил, что убийство – это зло. И убийство Иуды не искупило вину. Но не отчаивайся за него слишком, прощение придёт в конце романа.

И тут, идиллия нарушилась: в Скелет‑Юлию полетела банка кока‑колы.

– На, попей, ботан! – выкрикнул Вова.

Скелет‑Юлия спокойно повернулась к обидчику, затем медленно приподнялась, да так, что Вова чуть не потерял равновесие.

– Мы вас научим приличиям. – проговорила Скелет‑Юлия. ‑ А пока ещё раз посоветую не гнаться с такой скоростью, с какой сегодня во дворе, пытаясь причинить нам вред. Это может закончиться плохо, особенно в близь дороги.

‑ Она по ходу боится, что мы под машину попадём, ахах. – уродливо отозвался Юра.

Буфетчицы несколько раз скомандовали ребятам не нести чепухи, но их сейчас никто не слышал. Вова же решил полностью выразиться:

‑ Ты смотри, чтоб тебя машина не сбила, а то полетят косточки по Москве, и найти будет трудно, хаха.

Макаров, который никогда не участвовал в перепалках, вдруг сорвался с места; впервые окружающие застали громкого и сердитого Бориса:

‑ Ты ... ты грех на душу не бери.

‑ Ого, смотрите, Боря полез, ‑ удивился Вова, дёргая своих Пельменя и Юру.

‑ Идиот, ‑ смело продолжил Борис, ‑ потом если не дай бог что … мучиться будешь.

‑ Он этого Понтий Пилата всерьёз начитался, ‑ засмеялся Пельмень.

– Займитесь их воспитанием, пока не поздно, – обратилась Скелет‑Юлия к буфетчицам.

– Так, а ну прекратили и извинились! – строго приказала одна из буфетчиц, но уже который раз …

– Перед роботом извиняться не буду! – упрямо заявил Вова.

Скелет‑Юлия повернулась к Борису, взяла черепаху в руки и добавила:

– Спасибо тебе Борис, заступаешься за товарища. А твоё сочинение я читала. У тебя большая душа, я с тобой согласна: человеческое сердце способно оживить даже робота. Ты очень талантлив и можешь подарить миру нового Булгакова.

С этими словами Скелет‑Юлия покинула буфет, оставив Бориса в глубоком потрясении. Он никогда не слышал таких слов в свой адрес от живых людей.

А напряжение внутри Вовы достигла предела, и он решил догнать Скелета‑Юлию, чтобы оставить последнее слово за собой. И едва оказавшись в коридоре, он стал выплёвывать слова ей в след:

– А ты что это меня про дорогу предупреждаешь? Чё, думаешь, я машин боюсь?

Скелет‑Юлия не ответила, лишь чуть замедлила шаг, ровно настолько, чтобы дослушать его до конца. Её неподвижность, её безмолвие будто бросали вызов Вове, заставляя его злиться ещё сильнее. «Чего он хочет добиться?» – читалось в её застывшем взгляде.

– Чё, думаешь, лекцию прочитала этому Боре, а я, типо, тупой? – продолжил Вова, с каждым словом повышая тон.

Юлия продолжала отдаляться, не поддаваясь на провокации; это бесило Вову ещё больше. Он агрессивно выдохнул, и в его голове уже более отчётливо промелькнула картина: «машина сбивает Юлию на огромной скорости, и её кости разлетаются в разные стороны, высоко и далеко». Эта мысль почему‑то принесла ему извращённое удовлетворение. Собравшись с духом, он выпалил то, что давно вертелось на языке:

– Да, знай, я тебе ни Потий Палат ... или как там его?!... Я из‑за твоих костей плакать не буду, если что ... ты чё, думаешь, я дурак? Давай, разлетись по Москве уже, вместе со своей черепахой. Надоела уже.

– Моолоодой человек! – внезапный голос уборщицы разнёсся чуть ли не по всей школе, резонируя от стен.

Вова вдруг осознал, что пересёк некую грань. Его взгляд скользнул вслед за Юлией, которая уже почти исчезла из поля зрения. На лице Вовы застыла глуповатая, почти детская улыбка, как какая‑то смесь растерянности и попытки сохранить браваду.

– И ещё улыбается он! – не сдержалась уборщица, всплеснув руками. – Нет, ну вы посмотрите на него.

– Ой, обидел вашего Скелета, извините, – произнёс Вова, и его улыбка стала ещё шире, будто он пытался доказать самому себе, что всё под контролем.

Уборщица не стала сдерживать эмоций, она решительно толкнула Вову в спину, словно пытаясь вбить в него хоть каплю здравого смысла, и протараторила:

– Я твоей маме скажу, чтобы она тебе рот зашила. Скелет ни скелет, но поумнее тебя явно. И это тебе не твой уличный двор.

Но Вова лишь рассмеялся ещё громче, ‑ его лицо светилось самодовольством, и он был абсолютно уверен в своей правоте, наслаждаясь собственной дерзостью и безнаказанностью.

‑ Я их сломаю на физре! ‑ отчаянно бросил Лёха, тот самый, который привык устраивать в школьном коридоре футбольный матч.

Мальчики переглянулись, и в их глазах внезапно появилась искорка надежды. Лёха вдруг почувствовал, что случайно выдал гениальную мысль. Его дружок засиял:

‑ Лёх, а чё, серьёзно, можешь мячом хорошенько влупить по ним, и сделать вид, что случайно, типо промахнулся?

‑ У них кости крепкие. ‑ добавил один из пессимистов. – вряд ли получится.

И тут в друг в раздевалку вбежал более возбуждённый подросток:

‑ Блин, эти Скелеты уже в коридоре на стенах висят.

Да уж, там в коридоре, ученики уже перешёптывались, еле справляясь с этим чувством несправедливости, и бросая косые взгляды на фотографии Скелетов‑победителей городских олимпиад, которые так гордо были развешаны на стенах. Только что Скелеты‑Татьяна и Георгий принесли школе им. Пушкина победы, о которых давно позабыли эти стены.

– Это типо честно? – с горечью произнёс кто‑то.

Учительница Екатерина Гусева, одна из первых свидетельниц среди взрослых, стояла в коридоре вся шокированная, и говорила сама с собой вслух:

‑ Я не понимаю, как можно роботов допускать на олимпиады? Наши дети должны соревноваться с компьютерами?

И тут послышался голос директора:

‑ Если бы наши дети хоть с кем‑то соревновались, до такого не дошло бы.

Козловский осторожно, но горделивыми шагами проходил мимо Гусевой. Та чуть не задела его своими резкими и широкими жестикуляциями.

‑ Козловский, вы с ума сошли, развешивать роботов как пример? Это же роботы, вы понимаете или нет?

‑ Они ученики нашей школы, а значит и лицо нашей школы, ‑ уверенно проговорил Козловский. – милая, если даже кошка победит на олимпиаде, я повешу её фотографию.

И учительница Гусева, ни веря своим ушам, смотрела на то, как директор довольно отдаляется, улыбаясь себе под нос. Школьники, слышавшие обрывки разговора, переглянулись с ненавистью. Здесь же неподалёку стояли Вика и Дарья, уже без своего фирменного образа "Тату, ‑ но они будто ничуть не изменились внешне, несмотря на новую школьную форму. Дарья, стоявшая в сексапильной позе и с лёгким смешком на лице, и привычно жуя громко свою жвачку, только подшучивала над фотографиями Скелетов на стене, воспринимая это лишь забавным происшествием, и не более. И Вика всё та же модница, и она обязательно сумеет легонько накраситься, и так, что даже Скелеты этого не заметят.

‑ Ещё бы домашку за нас делали, ваще класс ... ахах. ‑ бросила Дарья в сторону фотографий на стене.

Вскоре настала большая перемена. Скелеты, как обычно, направились к скамейке у школы. А там за деревьями уже затаились Вова Савельев и его банда, ‑ они ожидают подходящего момента, чтобы устроить долгожданное нападение.

– Как только заметите их, по моему сигналу, бежим и быстро пнём, и сматываемся, – сказал Вова. – Доказать не смогут, что это были мы. Главное, чтоб никто не заметил!

– А может, в коридоре с ними разберёмся? Исключат, ну и пускай. – предложил один из дружков.

– Это моя школа, и я тут главный! Уйдут они, а не я! – отрезал Вова.

Четверо Скелетов неспешно подошли к скамейке, о чём‑то беседуя, и затем медленно, как‑то элегантно присели, не спеша разглядывая все детали вокруг, от деревьев, до травинок и неровностей на асфальте. Они словно проверяли порядок окружающей природы, сканировали все детали, да бы убедиться, что порядок и гармония не нарушены. И когда эта советская металлическая четвёрка, прямо и неподвижно устроилась на скамейке, держа свои черепа высоко, ‑ что только добавляло шансы на то, что нападение будет незаметным, ‑ Вова поднял руку, готовясь дать сигнал.

– Ну всё, погнали, насчёт три!

И Банда рванулась вперёд. Вова Савельев приложил серьёзные усилия, чтобы бегать тихо, но быстро. Однако план сорвался: Вова, явно перестаравшись, споткнулся и упал. Трое его друзей, оставшись без командира, застыли на месте, не зная, как быть.

Скелеты спокойно поднялись со скамейки.

– Товарищ, ты куда так спешишь? Под ногами нужно смотреть, – произнёс Скелет‑Дмитрий. – Марш в медпункт, если ногу подвернул.

Щёки Вовы побагровели от позора и злости.

В этот момент из‑за угла появилась Ксения Петрова на своём самокате. Она выскользнула так энергично, словно раскроет сейчас великую тайну.

– Это они хотели вас ударить, я всё слышала! – громко заявила она. – Я к ним тихонько подошла, а они, балбесы, даже не заметили.

Вова и его друзья переглянулись, униженно осознавая, что их план раскрыт. Пельмень и Юра только стиснули зубы, смотря на Ксюшу, и пытаясь воздушно передать ей слово – «Стукачка».

– Вот оно что! – удивилась Скелет‑Татьяна. – Значит, теперь за вами глаз до глаз! А ты, Ксюша, молодчина. Не волнуйся, это не донос, милая.

Банда уже убегала со своим поражением, а Ксюша на секунду повесила голову и задумалась – «хм, донос … донос … это чё значит?»

Скелеты присели обратно, и так, будто на них только что нёсся ни мальчик, а бультерьер, с двумя дружками кавказскими овчарками, выпуская слюни на их кости. И правда же, какой же это пир для собак, увидеть груду костей на скамейке … Да уж, собак нужно привязывать!

‑ Ксюшенька, посиди с нами. – прозвучал нежный голос Скелета‑Татьяны, которая заметила, что девочка всё ещё стоит на месте, задумавшись над сложным словом.

Ксюша подняла глаза, ‑ а там металлическая рука Татьяны хлопает себе по металлическому бедру, показывая, куда нужно присесть.

Ну что‑ж, пора к ней!

***

Вскоре класс, в котором училась Скелет‑Татьяна, отправился на экскурсию в кондитерскую. Школьники переглядывались с улыбками, предвкушая угощение, но сама Скелет‑Татьяна оставалась невозмутимой, ‑ и уже по пути начались странности. Скелет‑Татьяна холодно отгоняла от себя прохожих, которые с любопытством разглядывали её. Их взгляды, полные и детского восхищения и взрослого интереса, казались ей вторжением в личное пространство. Она отстранялась с почти механической чёткостью.

В метро произошёл эпизод, когда к Скелет‑Татьяне подошла семья – вежливые мужчина и женщина с ребёнком. Они робко улыбнулись, попросив разрешения сфотографироваться, но девочка‑скелет застыла, её рука взметнулась вверх, и чёткий жест остановил семью: – Стойте, нельзя.

В её голосе не было ни капли снисхождения. Возможно, эти люди видели в ней игрушку, экспонат, чтобы сфотографироваться, но Скелет‑Татьяна требовала уважения, и судя по всему, хотела, чтобы к ней обращались интеллигентно, и не принимали её за объект для развлечения.

Скелет‑Татьяна не переставала доставать из своей базы важные культурные и творческие события, связанные с конкретными местами, и в метро она вслух и громко перебирала сведения изнутри, словно читая заголовки: – Метро, Екатерина Шаврина, легендарная песня, Москва в нотах, Москва глазами иностранцев».

Когда группа школьников вышла из метро, перед ними развернулась панорама Москвы, и Скелет‑Татьяна восторженно заявила:

‑ Максимова и Васильев, лучшие балерины планеты, здесь где‑то недалеко площадь, где они выдали триумфальный номер!

Осенний город переливался красками, скверы шептали листвой, дороги лениво извивались среди домов. Но взгляд Скелета‑Татьяны не смягчился; она осматривала город с пристальностью следователя, изучающего место преступления, и её вердикт прозвучал как приговор:

– Москва у вас не чистая, не ухоженная.

Учительница нервно переглянулась с учениками. Они знали: у Скелет‑Татьяны своя Москва – идеальная, застывшая в базе данных, где улицы всегда подметены, а фонари горят в положенное время. Реальность же казалась ей оскорблением.

Её комментарии становились всё резче: – Москвичи у вас неулыбчивые, и счастливыми совсем не выглядят.

Учительница, не выдержав напряжения, попыталась смягчить ситуацию:

– Знаешь, девочка, эти люди, может, с работы идут, уставшие, и не очень‑то хорошо живут.

Но Скелет‑Татьяна не дала ей шанса на компромисс; её ответ прозвучал холодно, с почти поэтической жестокостью:

– Знаете, люди улыбались, когда их насильно сгоняли на демонстрации, и тоже не очень хорошо жили. Ваш довод ни к месту. Счастье не зависит от материального достатка. Похоже, люди потеряли ценности, настоящие. Нельзя любить ради денег, и работать ради денег, и дружить по выгоде.

Учительница тяжело выдохнула, резко поправив волосы, будто пытаясь стряхнуть наваждение. Её взгляд говорил: «Чего ещё я могу ожидать от этого существа? Морали и философии о жизни от Скелета?».

А Скелет‑Татьяна продолжала свой путь: вся элегантная, невозмутимая, словно королева, осматривающая завоёванные земли. Она смотрела на Москву с отчуждённой грустью, будто город предал её, изменившись без предупреждения.

Впереди уже маячило здание кондитерской, и школьники напряжённо гадали: не испортит ли Скелет‑Татьяна им экскурсию? Ведь в её базе данных наверняка хранится каждая деталь о кондитерских, каждая рецептура, каждый производственный процесс. Что, если для неё это будет не экскурсия, а рутинная проверка соответствия стандартам?

Впереди их ждали сладкие ароматы и шум производства, но также и новая порция сюрпризов от Скелет‑Татьяны. Никто не знал, чем закончится эта экскурсия. Одно было ясно: скучно не будет.

‑ Что значит напали? – вздрогнул директор.

‑ Моя ученица вышла на перемену в хорошем настроении, вместе с девочками подтанцовывали под Бритни Спирс, и ...

‑ Опять эта дурацкая школьная песня? – отрезал Козловский.

‑ Послушайте, дурацкая не дурацкая, Алёна имеет право слушать то, что ей нравится, и между прочим, вся страна слушает ...

‑ Школа вам не дискотека, чтобы плясать Бритни Спирс в коридорах, и ни место для этих – бэйби‑бэйби … ясно? Роботы сделали замечание, и правильно сделали, не слушаются нас, пусть получают от роботов, сами доигрались. И, между прочим, со следующей недели, без школьной формы чтобы не приходили, роботы меня уже предупредили об этом. Я говорю мягко, пока не хочу отдавать приказы, так что будьте добры, мягко объясните ребятам: белый вверх, чёрный низ, никаких джинсов и ..

Козловский не договорил, потому что дверь с шумом захлопнулась, и так бывало всегда, когда нервы Гусевой сдавали. Но директора это никак не обижало, особенно сегодня, при хорошем настроении, и он снова погрузился в газету, или же в очередные воспоминания о семейных пикниках; а также он готовил себя к интересному событию:

Сегодня после уроков намечалось выступление учеников в актовом зале, и среди них, конечно же, наши роботы‑скелеты. Интересно, что они приготовили?

***

Актовый зал школы имени Пушкина.

На сцене сменялись привычные номера: кто‑то отчаянно пародировал поп‑звёзд, кто‑то выдавал плоские шутки с нарочитым смехом в конце. Чаще всего, зал взрывался хохотом – особенно первые ряды, где сидели старшеклассники. Учителя же, те кто сидели в зале, и те, что выстроились вдоль стен, морщились, переглядывались, а директор Семён Козловский, недовольный, то и дело поглядывал на часы.

И вдруг – тишина.

На сцену вышел Скелет‑Дмитрий. Вышел не спеша, с той особой выправкой, что бывает только у тех, кто помнит, как стоять «смирно» по уставу. Он занял центр. В зале возбуждённо зашептались: что ещё придумает этот странный робот‑подросток с холодными металлическими суставами и глазками …

Любопытство в зале ощущалось уже физически. Ещё секунды, две, и …

– Поёт Муслим Магомаев, – произнёс Скелет ровным, почти ритуальным тоном.

В задних рядах две девчонки – Дарья и Вика, обе в клетчатых юбках и с пирсингом в носу – недоумённо переглянулись.

– Это чё, турецкий певец? – шёпотом спросила Дарья, нахмурив подведённые брови.

– Вроде русский … но кто это?

‑ Встал, как космонавт! – добавила Дарья.

Девчонки обменялись вопросительными взглядами.

Скелет‑Дмитрий замер. Его поза вдруг изменилась. Плечи расправились, голова чуть приподнялась, взгляд устремился вдаль. Он словно видел не задник сцены, а бескрайние просторы. И тогда раздался голос. Не его. Голос, который знали все. Голос, от которого у целого поколения замирало сердце, наворачивались слёзы. Голос легендарный; такой, что вызывал обожание от маленьких детишек до старцев; такой, с которым росли, жили и любили.

‑ «Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома»

Зал оцепенел. Учителя, только что ворчавшие на безвкусные номера, вдруг изумлённо выпрямились. Директор, до этого нервно теребивший край пиджака, медленно опустил руку, и в его глазах что‑то дрогнуло. Некоторые из взрослых вдруг посмотрели на стулья под собой ‑ те будто начали вибрировать от желания спеть!

Скелет пел, и казалось, не имитировал, а жил этой песней. Каждый оттенок, каждая пауза, каждое вибрато, всё было тем самым гениальным, от которого мурашки шли по коже; тем самым – вселенским. А когда зазвучал припев, произошло нечто колоссальное.

Первая поднялась учительница литературы, пожилая женщина с седыми кудрями и в очках с толстой оправой; лёгкая дымка застлала линзы, словно само дыхание чувств коснулось холодного стекла. У неё задрожали пальцы, испачканные мелом, но она не замечала этого, сжимая плечо соседа. За ней вскочила другая, она всхлипнула, вытерла угол глаза и тихо, сначала неуверенно, а потом всё громче, подхватила:

‑ «Надежда – мой компас земной, а удача – награда за смелость»

За ней запела завуч, потом ещё одна учительница, потом директор, и заражение пустилось по залу. Теперь творилась некая магия, но идущая от души, и эта мощная и тёплая энергия вызывала у подростков ощущение некого сна; им мерещилось, что всё в тумане. А взрослые вставали, обнимали друг друга за плечи, пели, и в их глазах была не просто ностальгия, а горечь и радость одновременно. Они видели не робота и не скелета с металлическими суставами. Они видели самого Магомаева. Те школьники в первых рядах, которые ещё пять минут назад хихикали над пошлыми шутками, продолжали смотреть на сцену с растерянностью, почти страхом. Эти стены зала … они будто давили на них своей торжественностью; их колени предательски дрожали, отбивая едва слышную дробь по паркету. И только Борис Макаров созерцал Скелета, ‑ ему вдруг показалось, что за Скелетом простирается синее море, далёкое‑далёкое; а быть может это ни море, быть может это синие московские метели и милые усталые глаза москвичей, с которыми Борис вдруг ощутил связь? Он один во всём зале смотрел на сцену с немым восхищением, словно этот инопланетный зов был единственным, что он по‑настоящему ждал услышать; и теперь образы сами наполняли и окутывали его, словно обнимали; его зрачки расширились, жадно впитывая каждое вибрато. А для остальных же воздух стал липким и тяжёлым, будто из него выкачали весь кислород. Каждая секунда здесь ощущалась как кража их собственной жизни. Для них это был чужой мир, чужая музыка, чужие эмоции.

– Чё они так взбесились? – прошептал кто‑то из младшеклассников.

– Это же просто песня ... – добавила девочка с розовыми прядями в волосах.

‑ Муслим. ‑ крикнула уборщица, ворвавшаяся в актовый зал, и её глаза будто с обожанием выхватили легендарный смокинг и бабочку, уносящие её в другую жизнь через ту синеву за раздвинутыми на сцене руками, которая тянула теперь магнитом её щётку‑смётку. Совсем вблизи от неё сидела Екатерина Гусева, которая то зажималась, пытаясь укрыться от всеобщего безумства, то легонько и тихонько улыбалась, чувствуя, как сердце бьётся сильнее, как рука сама прижимается к груди, и как тот голос из прошлого проникает ей ни просто внутрь, а в самую душу, волнуя всё её существо.

Сцена уже жила своей жизнью. И что за праздник стоит? Что за жизнью запахло, которой мы не живём и не жили? А учителя пели, ‑ и не просто пели, а праздновали, будто только что стали самыми нужными, самыми ценными и любимыми в мире. Неужели они так быстро забыли слово – «училка»? Да, кажется, забыли. Во всяком случаи, воздух буквально гудит от победы, и все лишь дружно обнимаются. Их голоса, сливаясь с голосом Скелета‑Дмитрия, наполняют зал чем‑то большим, чем музыка; чем‑то великим; тем, чего теперь уже нет!

А директор Козловский уже буквально летел между рядами, не разбирая дороги, с лицом, налитым густым, багровым восторгом. Он не просто бегал, а совершал какие‑то неистовые, пружинистые прыжки, рассыпаясь в поздравлениях перед учителями. Он тряс их руки, кивал, сиял, и во всем его облике читалось торжество триумфатора.

Это была память. Память о времени, которое уже не вернуть, о голосе, который когда‑то объединял миллионы. О чувстве, которое сейчас, казалось почти забытым. И только Скелет стоял, неподвижный, как памятник, как мост между эпохами; и пел. Да пел так, что стены, казалось, оживали от силы этих звуков, от силы той самой «Надежды».

Неподалёку между мальчиками развернулась целая драма. Трое младшеклассников вели ожесточённую битву за сотки. Мальчишка турецкой национальности по прозвищу «Таркан» (в честь популярного европейского певца) рискнул сыграть на последние фишки; и проиграл. Два русских мальчугана, не скрывая злорадства, хохотали, тыча в него пальцами.

– Отдай мои сотки! – вскочил Таркан, и глаза его горели неистовым огнём.

Два старшеклассника подбежали и схватили его за плечи, пытаясь удержать.

– Неа, – лениво протянул один из соперников, демонстративно перебирая фишки.

– У тебя уже 100 соток! Отдай мои!

Русский мальчишка, застигнутый безумным взглядом противника, сначала нервно сглотнул, потом быстро взял себя в руки:

– Я отдам, если ты отдашь деньги на завтрак. Согласен?

– Даже сейчас жадничаешь! – прошипел Таркан, и взгляд его становился всё безумнее. – Отдавай мои сотки.

Но русский мальчишка, сохраняя хладнокровие, твёрдо произнёс:

– Дай слово, что отдашь деньги на завтрак. Перед всеми.

И лицо Таркана теперь исказила мучительная борьба. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем он выдавил:

– Даю слово. Отдай сотки.

‑ Скажи: Клянусь. – приказал русский мальчишка.

Таркан уже еле дышал, он так и хотел ударить по чему ни будь рукой, чтобы успокоиться, но из последних сил усмирил ярость и снова выдавил:

‑ Клянусь. Отдай сотки.

В этот момент, из‑за угла появилась Скелет‑Татьяна. Она выпорхнула из раздевалки, словно балерина, в белоснежной футболке и чёрных спортивных шортах. Её появление было подобно удару колокола. Вся атмосфера затихла.

– Товарищи, это что такое?! – прозвучал голос Скелета‑Татьяны. – Это урок физического труда! Я пожалуюсь директору на вас. Вы абсолютно не формируете дисциплину и командную работу!

Теперь физрук стоял так, будто сам превратился в младшеклассника.

Одна из девочек‑младшеклассниц, которой слова Скелета‑Татьяны пришлись по душе, громко воскликнула, весело подпрыгивая на скакалке:

– Да, да, теперь у нас снова будет физкультура, наконец!

И вдруг случилось нечто неожиданное: Скелет‑Татьяна издала странный звук, напоминающий писк неисправного робота. Её тело на мгновение застыло, словно зависший компьютер. Она не отрываясь смотрела на девочку со скакалкой.

– Что она таращится? – невинно поинтересовалась малышка, перебрасывая скакалку.

В следующее мгновение Скелет‑Татьяна рванулась вперёд с ловкостью пантеры и выхватила скакалку из рук девочки, ‑ та испугалась и отпрыгнула назад. А затем, Скелет‑Татьяна начала прыгать! Причём не просто прыгать, а исполнять настоящий театральный номер. И её голос взмыл ввысь:

– Я любовь свою нашла, я полсвета обошла! Под собою ног не чую ....

Затем, не сбиваясь с ритма, она добавила с театральным пафосом:

– Бейбутов, АХ Бейбутов!

Детишки смотрели на неё, разинув рты. А Скелет‑Татьяна продолжала скакать, и из её костяных губ лилась некая информация, которую она будто смаковала:

‑ Товарищи, в далёкие 40‑ые, фильм «Арши мал алан» и голос Рашида Бейбутова стали светом на фоне войны и разрухи. Да‑да, девочки по всей стране нашей, от Москвы до Баку, прыгали со скакалками во дворах и пели его песни из чудной картины. Ах ты, моя дорогая, ааххх золотая!

Прокатился недоумевающий шёпот по толпе. Побледневший физрук решил прокомментировать происходящее для своих подопечных:

– Это, кажется, модуль сороковых годов, культурное наследие, ей конец.

‑ ХОЖУ ПО ДВОРАМ! ‑ вылетело звонко и громко из костяного рта Татьяны, будто волной счастья, и будто пронеслось по всем дворам поблизости; кажется, где‑то там, недалеко от школы, одна из бабушек, высунув голову из окна и разглядев Скелета‑девочку в школьном дворе, соприкоснулась с этим сладким и пугающим током так сильно, что теперь побоялась того, что эта "Костяная‑Девочка‑Бейбутов" будет ходить и напевать мимо её дома.

Потом физрук рискнул обратиться к Скелету, и приблизившись, осторожно пролепетал:

‑ Эм … да, Бейбутов ‑ свет нашего детства ... ‑ и увидев, что Татьяна совсем не реагирует, вскинул руку и добавил шутливо и чуть раздражённо: ‑ там полно дворов девочка, иди и ходи. Верни мне скакалку, пожалуйста.

И тут Скелет‑Татьяна резко прекратила все движения, и снова замерла, словно отключившись. Затем снова раздался писк, и она словно пришла в себя, и послышалась ровная речь:

– Прошу прощения, технический сбой, объект: Рашид Бейбутов! Так, урок сегодня провожу я. Друзья, начинаем с разминки: бег и приседания!

В то же самое время «сбой» произошёл со Скелетом‑Георгием на уроке рисования. В момент, когда звонок прозвенел, и класс испарился в мгновении ока, Скелет остался на месте. Его костлявая рука продолжала наносить краски на холст, и наносить очень плавно, почти гипнотически, с мастерством; его кисть слишком профессионально скользила по холсту.

Учительница просто растерялась, заметив неподвижного Скелета; её глаза расширились, а пальцы нервно сжали край стола. В голове у неё проносилось: «Что делать? Подойти? Как обратиться к роботу? Но ведь это же подросток вроде бы …».

Затем она громко произнесла, несколько раз:

– Урок окончен! Урок окончен!

Но никакой реакции; Скелет‑Георгий был словно полностью поглощён своей картиной. Его череп слегка был наклонён, глазницы устремлены на холст в полной неподвижности.

Тогда учительница медленно стала приближаться к нему; её шаги были почти бесшумными, как у кошки; ею овладело любопытство, смешанное с тревогой. Она внимательно наблюдала за движениями Скелета, за тем, как точно и выверено он наносит мазки. И вот, добравшись до холста, она увидела ... Школу? Да, похоже, это была школа имени Пушкина, но в какой‑то невероятной симфонии жёлто‑синих оттенков, будто художник смешал рассвет и грозовое небо. Школа словно уплывала в ветру; её контуры дрожали и переливались, как мираж в пустыне. Женщина вытаращила глаза на картину, ‑ нарисованное здание казалось одновременно знакомым и чужим, будто существовало в другом измерении; крыльцо школы почему‑то изгибалось, и очень плавно, а крыша вся терялась в вихре красок.

– Что ... что ты рисуешь?! – не выдержала женщина и её голос дрогнул. Она инстинктивно отступила на шаг, будто боясь, что картина оживёт.

– Если это наша школа, так изобрази её реалистично. – добавила она.

И тут, череп скелета повернулся к ней, и словно так же плавно, как и извивалась школа на картине. Учительнице на мгновение показалось, будто за ним действительно двигалась сама реальность; и будто тени чуть поплыли на стенах, а воздух начал сгущаться.

– Я рисую школу так, как она выглядит на самом деле, – произнёс Скелет ровным, механическим голосом, но в этом голосе почувствовалась чьё‑то далёкое эхо, и его челюсть слегка щёлкнула, подчёркивая каждое слово.

Учительница сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.

– Но она плывёт?! – прошептала она, не отрывая взгляда от холста.

– Так вы её видите всю жизнь иллюзорным восприятием. А так школа выглядит из Вечности.

Скелет поднял костяную руку, также плавно и красиво, и костяным пальцами, как дирижёр, покружил у картины, будто пытаясь унести учительницу прямо туда, во двор школы на картине.

‑ Наша школа имени Пушкина, в реальности, выглядит именно такой, плывущей в вечности. Это реальность, если бы вы могли увидеть из вечности! – Скелет сделал паузу, его глазницы кажется чуть блеснули в тусклом свете лампы. – Вы живёте в мире теней, принимая их за истину.

И стоило Скелету это произнести, как раздался пронзительный «писк», короткий, режущий слух. Женщина вздрогнула, и будто очнулась от гипноза, в который попала от голоса Скелета‑Георгия. Затем, Скелет произнёс:

– Тысячу извинений, произошёл технический сбой! объект: Винсент Ван Гог.

Тут голова молодой учительницы чуть закружилась. Ван Гог? Пытаясь осознать услышанное, она присела на край парты и прижала ладонь ко лбу. Класс вдруг показался ей тесным и душным, а стены давящими, как будто сама реальность захотела обнажить свою истинную природу и уже начала трещать по швам.

«Так кто видит школу реально, – я или Ван Гог?» – эта мысль начала пульсировать в её сознании, как назойливый ритм.

Когда учительница уже отходила от школьного здания, событие со Скелетом и Ван Гогом всё ещё не давало покоя, и те же вопросы крутились: «Кто видит школу правильно, я или Ван Гог? Как выглядит школа в действительности? Неужели моё восприятие ‑ лишь иллюзия?»

Внезапно учительница остановилась как вкопанная; она упрямо перестала шагать. Школа осталась за спиной, а в душе вспыхнула решимость: разгадать эту тайну здесь и сейчас, или дорога домой, похоже, окажется неодолимой.

И в этот миг что‑то изменилось. Ощущения её стали нарастать, словно открылись новые органы чувств; неловкие мысли о мнении окружающих растворились. Она вдруг осознала: никогда прежде не стояла вот так, в тишине школьного двора, не вслушивалась в его дыхание, не замечала игру света на стенах здания, не ощущала саму суть этого места.

Теперь школа была за спиной, но не как неодушевлённый объект. Спина буквально чувствовала её присутствие; здание будто протянуло невидимые нити, связав их воедино, и тогда случилось нечто невероятное: когда чувствительность достигла апогея, дыхание учительницы изменилось, и волна гармонии прокатилась по телу. В этот миг, время обнажило свою истинную природу – искусственность, хрупкую конструкцию, которую можно разобрать по винтикам. Глаза перестали быть главным источником информации. Учительница больше не видела – она ощущала. И она ощущала то, как теперь, школа плыла за её спиной, точь‑в‑точь как на той картине; здание размягчалось, как воск под солнцем, теряя свои жёсткие контуры, и кажется, уже летело, и будто растворялось в небе, и сливалось с кронами деревьев и впитывалось в землю. Границы исчезали; мир превращался в единое полотно.

Женщина не стояла, а словно чуть плыла, и чуть летала на месте. И сколько жизни было в этом ... Руки её двигались сами по себе, это были почти танцевальные движения. Ветер словно хотел нежно унести её, лаская кожу, и словно чуть приподнимал её, будто уже отрывал её туфли от асфальта, ‑ но был ли он реален, или существовал только в этом изменённом восприятии?

Разум женщины уже полностью сдался, глаза закрылись, лицо расслабилось, отражая абсолютное понимание с едва заметной, скользящей улыбкой.

В этот миг она познала Ван Гога, познала истинную школу, ‑ не кирпичи и окна, а сущность, уходящую корнями в Вечность.

Женщина и не знала, что пробыла в этом состоянии считанные секунды. Её руки медленно опустились, словно сам ветер их осторожно вернул на место. И потом, постепенно её восприятие вернулось к привычному руслу. Женщина приоткрыла глаза, ‑ страха не было, только тёплая волна благодарности. Она поняла: Ван Гог приоткрыл для неё завесу истины, воспользовавшись проводником Скелетом, и эта истина навсегда изменила её взгляд на мир.

Вдруг тихий, почти неуловимый звук заставил одного из школьников подпрыгнуть так резко, будто выстрелила пружина у него из‑под ног.

– Эй! Она что, живая?! – взревел он, уставившись на черепаху‑скелета.

Скелет‑Юлия склонила голову, да ещё и с видом какого‑то древнего мудреца, который сейчас будет анализировать загадку Вселенной. Её голос, холодный и точный, прозвучал как приговор:

– Писк не соответствует протоколу хранения. Возможно, требуется профилактика эмоционального чипа.

И коридор взорвался хохотом. Только Борис Макаров хранил молчание, внимательно изучая острым взглядом Скелета‑Юлию, словно пытаясь прочесть её.

Дверь кабинета распахнулась, на пороге возникла Лидия Алексеевна, и кажется, бедная географичка уже выглядела бледной. Стараясь не смотреть на робота‑девочку, она как‑то лихорадочно замахала рукой:

‑ Заходим, быстро. Не толпимся. И робот тоже заходит.

И почему‑то она надеялась, что Скелет‑Юлия почувствует смущение, может как‑то отступит. Но робот не знал значения слова ‑ «стесняться». Она вошла в класс с такой уверенностью, что дверь, казалось, отступила в испуге.

Урок быстренько начался, без лишних слов, и Лидия Алексеевна вцепилась в карту Африки, ‑ но сегодня сделала это так, как утопающий хватается за спасательный круг. А судьба уже готовила свой финальный аккорд.

Скелет‑Юлия подняла металлическую руку, ‑ это был идеальный, математически выверенный жест. Учительница побледнела ещё сильнее.

– Согласно карте 1986 года, ваши данные устарели. – произнесла Скелет‑Юлия голосом, лишённым эмоций.

– Что?..

– Эффективнее начать с климатических зон. Рост усвоения информации – двадцать семь процентов.

Учительница оглядела класс, и уже с отчаянной надеждой, словно ища поддержки:

– Дети, ну скажите ей, что у нас нормальный урок.

Но дети уже склонились над тетрадями, послушно записывая слова робота. В их движениях уже читалась обречённость.

Мальчишка шепнул соседу с трагизмом в голосе:

– Всё, мы попали. Нас будут учить роботы.

Затем, Скелет‑Юлия встала, подошла к доске, а потом изящно взяла указку из рук учительницы. Та даже не попыталась сопротивляться.

– Разрешите показать, – прозвучал голос скелета‑девочки, чёткий, как удар метронома.

Лидия Алексеевна бесшумно опустилась на первую парту, и похоже, силы уже покинули её. Ученики никогда не видели учителя, сдающегося так быстро.

И затем, голос Скелета‑Юлии зазвучал, как у диктора на радио, а металлическая рука с указкой уверенно, плавно обвела контуры Африки. Учительница огляделась, и чуть задрожала, до того тишина и послушание в классе было необычным явлением в этих стенах. И она схватилась за лоб, почувствовав странное давление; глаза не хотели замечать металлическую фигуру у доски. Но голос Скелета‑Юлии будто превратил учительницу в ученицу, и тогда Лидия Алексеевна прошептала:

– Мне что‑то плохо ....

Скелет‑Юлия медленно, элегантно положила указку на стол, и учительница услышала приближающиеся шаги, отчего ей стало ещё хуже. Женщина ещё тяжелее задышала, заметив металлические ноги и строгую юбку рядом с собой, которые беззвучно давили на неё, заставляя тело сгибаться и сгибаться. И в следующий момент, словно заботливый доктор, Скелет‑Юлия констатировала:

– У вас, однозначно, повышено артериальное давление. Рекомендую посетить медпункт, немедленно. Вам скорее всего будет сложно самой, вас проводить?

– Нет, я сама! – чуть ли не вскрикнула учительница, и закрыв лицо рукой, вылетела из кабинета.

Дверь хлопнула. Скелет‑Юлия вернулась к доске. Она осторожно, как‑то мягко прижала металлическую черепаху к своей металлической груди, словно талисман, а затем вновь взяла указку, и когда подняла её к карте, лица учеников приподнялись очень синхронно с указкой. И Юлия объявила:

– Урок продолжается. Африка – богатый культурами материк!

Где‑то в углу раздался тихий голос азиатского мальчика:

– Если роботы начнут ставить оценки, я уеду в Казахстан.

‑ Я тоже свалю. – сказал другой мальчик.

‑ Не отвлекаемся! – прозвучал голос Скелета‑Юлии, и тут же все выпрямились.

***

Ольга Фридриховна Ваккер, учительница истории, российская немка из той особой этнической группы русских немцев, что когда‑то переселилась в Москву из Сибири. Сейчас она испытывала небывалое волнение, ведь ей предстояло вести урок в классе со Скелетом‑Татьяной.

Когда она перешагнула порог класса, тут же несколько подростков вскочили с мест и разразились привычной пошлой шуткой:

– Хай‑Гитлер, ахах. – донеслось из дальнего угла класса.

Ольга Фридриховна привычно сдержала вздох, ‑ она уже давненько смирилась с этими подколками. Но подростки, в моменте своих привычных смешков, упустили из виду то, что в классе восседала Скелет‑Татьяна. И едва учительница успела присесть, как хохот внезапно стих, и атмосфера в классе изменилась. Ольга Фридриховна вскинула голову, её вопросительный взгляд метнулся по классу, и она увидела, что Скелет‑Татьяна приподнялась. Её неподвижный, пронизывающий взгляд устремился на пошутивших одноклассников, и в этом взгляде не было ни злости, ни насмешки, а только холодная, непостижимая внимательность, и подростки заёрзали на местах. Один из них, не в силах выдержать этот взгляд, сорвался с места:

– Чё она уставилась?! – уже дрожал его голос.

Теперь мальчик метался взглядом между учительницей, друзьями и Скелетом; он словно уже искал спасения, но Скелет‑Татьяна не отвечала; она просто смотрела; её взгляд словно проникал под кожу. Класс затаил дыхание, и казалось, помещение сгустилось, став вязким и давящим.

И прозвучал голос, очень ровный и механический:

– Ольга Фридриховна, покиньте, пожалуйста, класс.

Учительница застыла.

– Что? – вырвалось у неё.

Голос повторил:

– Прошу вас, покиньте класс.

Школьники вжались в парты, будто пытаясь стать незаметнее. Атмосфера стала удушающей, словно в крошечной комнате разом скопились века истории, тяжёлые, как могильные плиты.

А Ольга Фридриховна растерянно моргала, пытаясь осознать происходящее.

– Я ... я не понимаю. – прошептала она.

Но Скелет‑Татьяна повторила в третий раз:

– Я вас очень прошу, покиньте класс.

И ноги Ольги Фридриховны сами понесли её к двери. Она не понимала, что происходит, но чувствовала: граница между реальностью и чем‑то иным только что сдвинулась.

И когда дверь захлопнулась, класс погрузился в абсолютную тишину. Подростки сидели с окаменевшими лицами. Что происходит? Почему Скелет‑Татьяна выгнала учительницу? Что будет дальше?

Медленно, словно тень прошлого, Скелет‑Татьяна двинулась к доске; и каждый её шаг отдавался в ушах подростков тяжёлым ударом, и скрип паркета эхом разносился по классу, будто умножаясь. Дети задерживали дыхание, боясь привлечь её внимание.

Скелет‑Татьяна остановилась в центре класса: высокая, неподвижная, пугающая. Её взгляд по‑прежнему был прикован к тому самому мальчику, что выкрикнул фразу.

А затем прозвучали слова, холодные и чёткие:

– Записываем в тетради: Треблинка. Майданек. Освенцим.

И ручки задрожали в руках школьников, когда они начали поспешно выводить буквы.

– Польша! – прозвучало новое слово, словно удар молота.

И дети писали, но каждый штрих давался с трудом, и каждая буква выводилась коряво.

***

На большой перемене Скелеты вышли во двор, ‑ и вся школа за ними. Впервые никто не нёсся по школьному двору. Все они наблюдали картину:

Там прямо шли Скелеты: Татьяна, Дмитрий, Георгий и Юлия со своей черепахой. Они дружно прогуливались; и это были подростки; да Скелеты, но подростки. И это были подростки из другого мира. Это было так удивительно; они ходили медленно, как‑то элегантно, да ещё и о чём‑то друг с другом перешёптывались. И будто сама погода замедлилась, и подстраивается для них, для этих фигур; будто сам ветерок старается слишком не шуметь от уважения к ним, а деревья будто с уважением простилают им дорогу. И будь вы там, вы бы не заметили костей, вы бы видели отдаляющиеся спины, прямые, излучающие какое‑то достоинство; и будто птички пытаются кружится рядом с ними, чтобы подслушать их разговор. А лица школьников … они не могут переварить этот факт. Один из мальчиков, совершенно потеряв чувство того, что видит неодушевлённого робота, начинает паниковать и думать: – «почему эти кости так уверенно чувствуют себя в этом дворе? Они же первый раз тут …».

Откуда эти странные чувства, будто этот двор принадлежал когда‑то другим, и теперь, эти другие, здесь? Будто и вправду советские школьники перенеслись сюда, как на машине времени, и мало того, они чувствуют себя здесь, как дома! Их совершенно не смущает, как на них реагируют, они следуют своей установленной программе; они будут диктовать здесь новый образ жизни, или уже начали диктовать! Но они роботы, они не могут быть уверены в себе, или сомневаться, или хотеть чего‑то. Но сегодня, они уже провели свои уроки по литературе, географии, биологии, и почему‑то, никто им не сопротивлялся.

А школьники всё стояли и не шевелились; и как же замер этот момент, в котором они видели отдаляющихся Скелетов. Они видят, как их очертания скрываются за тенью солнечных лучей, нежно упавших на деревья вокруг, на скамейки и двор.

Но куда они идут, так дружно, вместе, вчетвером? О чём разговаривают? Может они просто решили прогуляться вокруг школы?

И Вова Савельев тоже здесь, и вместе с дружками, не скрывает свою злобу. Он уставился на Бориса Макарова, его кулачки невольно сжимаются, ‑ и это ни просто так. Совсем недавно Скелет‑Татьяна защитила Бориса. Она не дала ни Вове, ни этому Пельменю, обидеть его в её присутствии. Это произошло в коридоре, и вдруг, совсем от себя не ожидая, хулиганистый подросток не нашёл слов, чтобы ответить Скелету, ‑ нет, не Скелету, а этому существу из какой‑то далёкой эпохи. И куда вдруг подевалась смелость? Вова Савельев никак ни мог понять, почему замечание этого советского Скелета‑подростка словно парализовало его.

И теперь он вместе с другими школьниками наблюдал за вражескими силуэтами.

***

Тем временем, учёный Иван Иванович, находясь неподалёку в недрах лаборатории, зашелся в сухом, похожем на рассыпающийся горох, хихиканье, дрожащей рукой листая свой личный дневник, куда и записывал самые сокровенные мысли и идеи. С энтузиазмом оставляя жирные кляксы, он вывел гигантские, пляшущие буквы: Дело пошло, дело пошло! Затем вскочил и, напоминая взбудораженного аиста, принялся нарезать круги по комнате, разговаривая сам с собой, чередуя визгливый смех с театральными поклонами пустоте.

‑ О, Семён... Сенечка Козловский! – бросил он пыльному бюсту на полке. ‑ Благодетель ты мой, недогадливый! Спасибо тебе голубчик.

Наконец он рухнул на старый, испускающий облака пыли диван. Одним точным движением тоненького пальца он нажал на кнопку доисторического магнитофона. Раздался щелчок, шипение, и в пространство лаборатории ворвался «Танец с саблями» Хачатуряна. Стеклянные реторты вошли в резонанс, вызванивая бешеный ритм, и стрелки манометров забились в конвульсиях. Иван Иванович раскинул руки, словно обнимая весь мир, и замер с блаженной, карикатурной улыбкой на лице. Музыка гремела, стены дрожали, а триумф гения или безумца окончательно закрепился под мощными звуками оркестра.

В то же время, радость настигла и Семёна Козловского, который заполнил кабинет сигаретным дымом, но теперь уже, этот дым – был позитивным. Он также уже начал праздновать свою победу. Только‑только скелеты провели свои уроки, а он сообщает своей жене приятные новости по телефону:

‑ Да, милая, у меня всё под контролем. Они блестящие ученики. Эти роботы – революция.

И широкая улыбка Козловского наводила на мысль, что он уже не беспокоится об идеях Ивана Ивановича, не страшится чрезмерной советизации. Как только ему сообщили, что ученики сидели на уроках тихо, воспринимая роботов‑скелетов, как учителей, тут же все беспокойства улетучились.

И тут, в дверь кабинета постучались, и заглянул молодой парнишка:

‑ Извините, меня направили к вам из ...

Увидев, что директор даже воспринимать его не стал, мальчик чуть растерялся, но на всякий случай добавил:

‑ Я победитель городской олимпиады по физике.

Козловский даже не поднял лица; плечи его будто смеялись над парнишкой, а в голове у него мгновенно пронеслись дни отчаянных попыток договориться с директорами других школ и заманить хоть пару приличных учеников к себе.

Парнишка продолжил неуверенно перечислять свои успехи, но Козловский громко отрезал:

‑ Не нуждаемся в отличниках. До свидания!

И мальчик немного затрясся.

‑ Но мне сказали ...

‑ До свидания молодой человек! – повторил Козловский, раздражаясь, что мальчик не даёт сделать затяжку, и сигарета так и дожидается хлопка двери, ‑ бедная сигарета …

И парень исчез. Директор, улыбаясь, продолжил в трубку:

‑ Да, дорогая, спешить с Министерством не буду, да и сообщать я не должен, пускай сами свяжутся. Сами всё узнают, и ещё спасибо скажут. Вот они, высокие технологии. Для этого и нужны. Вот это я понимаю.