5. НЕОЖИДАННЫЕ СБОИ
Во дворе школы имени Пушкина царил знакомый хаос. Здесь урок физкультуры давно утратил всякий смысл: вместо строгих физкультурных форм – джинсы, майки, кое‑где даже худи, будто ученики собрались на неформальную тусовку, а не на занятие.
Кто‑то пинал мяч, не особо заботясь о правилах игры. Где‑то группа смельчаков затеяла «СИФУ» – с азартом швыряла тряпку, позаимствованную из школьного кабинета, целясь друг в друга. Несколько младшеклассников расселись прямо на асфальте и погрузились в баталии «Фишек» (соток), ‑ эти пластиковые и картонные кружки с героями мультфильмов, игр и блокбастеров лежали россыпью, и юные стратеги ставили фишки на кон, и с размаху лупили по ним ладонями. Выигрышные фишки ценились на вес золота, ими можно было расплатиться за игрушки, обеды в столовой, даже выкупить освобождение от домашнего задания. А физрук, отстранённый от урока, как какая‑то далёкая декорация, и небрежно опершись о стену школы, наблюдал за этим бедламом, и с каким‑то философским спокойствием. Ему было абсолютно всё равно, чем занимаются подопечные, он милостиво разрешил даже младшеклассникам, чьи уроки давно закончились, присоединиться к физкультуре.
Неподалёку между мальчиками развернулась целая драма. Трое младшеклассников вели ожесточённую битву за сотки. Мальчишка турецкой национальности по прозвищу «Таркан» (в честь популярного европейского певца) рискнул сыграть на последние фишки; и проиграл. Два русских мальчугана, не скрывая злорадства, хохотали, тыча в него пальцами.
– Отдай мои сотки! – вскочил Таркан, и глаза его горели неистовым огнём.
Два старшеклассника подбежали и схватили его за плечи, пытаясь удержать.
– Неа, – лениво протянул один из соперников, демонстративно перебирая фишки.
– У тебя уже 100 соток! Отдай мои!
Русский мальчишка, застигнутый безумным взглядом противника, сначала нервно сглотнул, потом быстро взял себя в руки:
– Я отдам, если ты отдашь деньги на завтрак. Согласен?
– Даже сейчас жадничаешь! – прошипел Таркан, и взгляд его становился всё безумнее. – Отдавай мои сотки.
Но русский мальчишка, сохраняя хладнокровие, твёрдо произнёс:
– Дай слово, что отдашь деньги на завтрак. Перед всеми.
И лицо Таркана теперь исказила мучительная борьба. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем он выдавил:
– Даю слово. Отдай сотки.
‑ Скажи: Клянусь. – приказал русский мальчишка.
Таркан уже еле дышал, он так и хотел ударить по чему ни будь рукой, чтобы успокоиться, но из последних сил усмирил ярость и снова выдавил:
‑ Клянусь. Отдай сотки.
В этот момент, из‑за угла появилась Скелет‑Татьяна. Она выпорхнула из раздевалки, словно балерина, в белоснежной футболке и чёрных спортивных шортах. Её появление было подобно удару колокола. Вся атмосфера затихла.
– Товарищи, это что такое?! – прозвучал голос Скелета‑Татьяны. – Это урок физического труда! Я пожалуюсь директору на вас. Вы абсолютно не формируете дисциплину и командную работу!
Теперь физрук стоял так, будто сам превратился в младшеклассника.
Одна из девочек‑младшеклассниц, которой слова Скелета‑Татьяны пришлись по душе, громко воскликнула, весело подпрыгивая на скакалке:
– Да, да, теперь у нас снова будет физкультура, наконец!
И вдруг случилось нечто неожиданное: Скелет‑Татьяна издала странный звук, напоминающий писк неисправного робота. Её тело на мгновение застыло, словно зависший компьютер. Она не отрываясь смотрела на девочку со скакалкой.
– Что она таращится? – невинно поинтересовалась малышка, перебрасывая скакалку.
В следующее мгновение Скелет‑Татьяна рванулась вперёд с ловкостью пантеры и выхватила скакалку из рук девочки, ‑ та испугалась и отпрыгнула назад. А затем, Скелет‑Татьяна начала прыгать! Причём не просто прыгать, а исполнять настоящий театральный номер. И её голос взмыл ввысь:
– Я любовь свою нашла, я полсвета обошла! Под собою ног не чую ....
Затем, не сбиваясь с ритма, она добавила с театральным пафосом:
– Бейбутов, АХ Бейбутов!
Детишки смотрели на неё, разинув рты. А Скелет‑Татьяна продолжала скакать, и из её костяных губ лилась некая информация, которую она будто смаковала:
‑ Товарищи, в далёкие 40‑ые, фильм «Арши мал алан» и голос Рашида Бейбутова стали светом на фоне войны и разрухи. Да‑да, девочки по всей стране нашей, от Москвы до Баку, прыгали со скакалками во дворах и пели его песни из чудной картины. Ах ты, моя дорогая, ааххх золотая!
Прокатился недоумевающий шёпот по толпе. Побледневший физрук решил прокомментировать происходящее для своих подопечных:
– Это, кажется, модуль сороковых годов, культурное наследие, ей конец.
‑ ХОЖУ ПО ДВОРАМ! ‑ вылетело звонко и громко из костяного рта Татьяны, будто волной счастья, и будто пронеслось по всем дворам поблизости; кажется, где‑то там, недалеко от школы, одна из бабушек, высунув голову из окна и разглядев Скелета‑девочку в школьном дворе, соприкоснулась с этим сладким и пугающим током так сильно, что теперь побоялась того, что эта "Костяная‑Девочка‑Бейбутов" будет ходить и напевать мимо её дома.
Потом физрук рискнул обратиться к Скелету, и приблизившись, осторожно пролепетал:
‑ Эм … да, Бейбутов ‑ свет нашего детства ... ‑ и увидев, что Татьяна совсем не реагирует, вскинул руку и добавил шутливо и чуть раздражённо: ‑ там полно дворов девочка, иди и ходи. Верни мне скакалку, пожалуйста.
И тут Скелет‑Татьяна резко прекратила все движения, и снова замерла, словно отключившись. Затем снова раздался писк, и она словно пришла в себя, и послышалась ровная речь:
– Прошу прощения, технический сбой, объект: Рашид Бейбутов! Так, урок сегодня провожу я. Друзья, начинаем с разминки: бег и приседания!
В то же самое время «сбой» произошёл со Скелетом‑Георгием на уроке рисования. В момент, когда звонок прозвенел, и класс испарился в мгновении ока, Скелет остался на месте. Его костлявая рука продолжала наносить краски на холст, и наносить очень плавно, почти гипнотически, с мастерством; его кисть слишком профессионально скользила по холсту.
Учительница просто растерялась, заметив неподвижного Скелета; её глаза расширились, а пальцы нервно сжали край стола. В голове у неё проносилось: «Что делать? Подойти? Как обратиться к роботу? Но ведь это же подросток вроде бы …».
Затем она громко произнесла, несколько раз:
– Урок окончен! Урок окончен!
Но никакой реакции; Скелет‑Георгий был словно полностью поглощён своей картиной. Его череп слегка был наклонён, глазницы устремлены на холст в полной неподвижности.
Тогда учительница медленно стала приближаться к нему; её шаги были почти бесшумными, как у кошки; ею овладело любопытство, смешанное с тревогой. Она внимательно наблюдала за движениями Скелета, за тем, как точно и выверено он наносит мазки. И вот, добравшись до холста, она увидела ... Школу? Да, похоже, это была школа имени Пушкина, но в какой‑то невероятной симфонии жёлто‑синих оттенков, будто художник смешал рассвет и грозовое небо. Школа словно уплывала в ветру; её контуры дрожали и переливались, как мираж в пустыне. Женщина вытаращила глаза на картину, ‑ нарисованное здание казалось одновременно знакомым и чужим, будто существовало в другом измерении; крыльцо школы почему‑то изгибалось, и очень плавно, а крыша вся терялась в вихре красок.
– Что ... что ты рисуешь?! – не выдержала женщина и её голос дрогнул. Она инстинктивно отступила на шаг, будто боясь, что картина оживёт.
– Если это наша школа, так изобрази её реалистично. – добавила она.
И тут, череп скелета повернулся к ней, и словно так же плавно, как и извивалась школа на картине. Учительнице на мгновение показалось, будто за ним действительно двигалась сама реальность; и будто тени чуть поплыли на стенах, а воздух начал сгущаться.
– Я рисую школу так, как она выглядит на самом деле, – произнёс Скелет ровным, механическим голосом, но в этом голосе почувствовалась чьё‑то далёкое эхо, и его челюсть слегка щёлкнула, подчёркивая каждое слово.
Учительница сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.
– Но она плывёт?! – прошептала она, не отрывая взгляда от холста.
– Так вы её видите всю жизнь иллюзорным восприятием. А так школа выглядит из Вечности.
Скелет поднял костяную руку, также плавно и красиво, и костяным пальцами, как дирижёр, покружил у картины, будто пытаясь унести учительницу прямо туда, во двор школы на картине.
‑ Наша школа имени Пушкина, в реальности, выглядит именно такой, плывущей в вечности. Это реальность, если бы вы могли увидеть из вечности! – Скелет сделал паузу, его глазницы кажется чуть блеснули в тусклом свете лампы. – Вы живёте в мире теней, принимая их за истину.
И стоило Скелету это произнести, как раздался пронзительный «писк», короткий, режущий слух. Женщина вздрогнула, и будто очнулась от гипноза, в который попала от голоса Скелета‑Георгия. Затем, Скелет произнёс:
– Тысячу извинений, произошёл технический сбой! объект: Винсент Ван Гог.
Тут голова молодой учительницы чуть закружилась. Ван Гог? Пытаясь осознать услышанное, она присела на край парты и прижала ладонь ко лбу. Класс вдруг показался ей тесным и душным, а стены давящими, как будто сама реальность захотела обнажить свою истинную природу и уже начала трещать по швам.
«Так кто видит школу реально, – я или Ван Гог?» – эта мысль начала пульсировать в её сознании, как назойливый ритм.
Когда учительница уже отходила от школьного здания, событие со Скелетом и Ван Гогом всё ещё не давало покоя, и те же вопросы крутились: «Кто видит школу правильно, я или Ван Гог? Как выглядит школа в действительности? Неужели моё восприятие ‑ лишь иллюзия?»
Внезапно учительница остановилась как вкопанная; она упрямо перестала шагать. Школа осталась за спиной, а в душе вспыхнула решимость: разгадать эту тайну здесь и сейчас, или дорога домой, похоже, окажется неодолимой.
И в этот миг что‑то изменилось. Ощущения её стали нарастать, словно открылись новые органы чувств; неловкие мысли о мнении окружающих растворились. Она вдруг осознала: никогда прежде не стояла вот так, в тишине школьного двора, не вслушивалась в его дыхание, не замечала игру света на стенах здания, не ощущала саму суть этого места.
Теперь школа была за спиной, но не как неодушевлённый объект. Спина буквально чувствовала её присутствие; здание будто протянуло невидимые нити, связав их воедино, и тогда случилось нечто невероятное: когда чувствительность достигла апогея, дыхание учительницы изменилось, и волна гармонии прокатилась по телу. В этот миг, время обнажило свою истинную природу – искусственность, хрупкую конструкцию, которую можно разобрать по винтикам. Глаза перестали быть главным источником информации. Учительница больше не видела – она ощущала. И она ощущала то, как теперь, школа плыла за её спиной, точь‑в‑точь как на той картине; здание размягчалось, как воск под солнцем, теряя свои жёсткие контуры, и кажется, уже летело, и будто растворялось в небе, и сливалось с кронами деревьев и впитывалось в землю. Границы исчезали; мир превращался в единое полотно.
Женщина не стояла, а словно чуть плыла, и чуть летала на месте. И сколько жизни было в этом ... Руки её двигались сами по себе, это были почти танцевальные движения. Ветер словно хотел нежно унести её, лаская кожу, и словно чуть приподнимал её, будто уже отрывал её туфли от асфальта, ‑ но был ли он реален, или существовал только в этом изменённом восприятии?
Разум женщины уже полностью сдался, глаза закрылись, лицо расслабилось, отражая абсолютное понимание с едва заметной, скользящей улыбкой.
В этот миг она познала Ван Гога, познала истинную школу, ‑ не кирпичи и окна, а сущность, уходящую корнями в Вечность.
Женщина и не знала, что пробыла в этом состоянии считанные секунды. Её руки медленно опустились, словно сам ветер их осторожно вернул на место. И потом, постепенно её восприятие вернулось к привычному руслу. Женщина приоткрыла глаза, ‑ страха не было, только тёплая волна благодарности. Она поняла: Ван Гог приоткрыл для неё завесу истины, воспользовавшись проводником Скелетом, и эта истина навсегда изменила её взгляд на мир.