Гитхаб
1 пост
Мой дед, война и один вопрос, от которого все офигели
Сидим как-то на семейном ужине, дед (87 лет, прошел всю войну, ордена, медали, в общем — легенда) внезапно откладывает вилку и говорит: — Внук, а что это ты всё в телефоне ковыряешься? Я, скромно так: — Да так, дед, в танчики играю... Дед смотрит на меня, потом на телефон, хмыкает и выдаёт: — Понимаешь... Я в 43-м под Курском из ППШ очередь выпускал, чтобы фрицев от окопа отогнать. А ты... ты сейчас по Wi-Fi стреляешь. Разница чувствуется? Все за столом замолкают. Я пытаюсь шутить: — Ну, дед, у тебя ППШ, у меня T34 — вроде тоже техника! А он: — Техника... А сохраниться можешь? Перезагрузиться? У меня, внук, если «сохранился» — это когда санитары из-под огня вытащили. А не F5 нажал. И добавил уже шепотом: — И скажи честно... У вас там хоть девки есть? А то я в 45-м в Берлине познакомился, а ты всё с «танчиками»...
Объяснение для тех, кто не в теме: Это типичный анекдот в стиле ЯПлакалъ — про «дедов», войну и современные реалии. Там такие перлы в каждом втором треде про «А вот раньше...».
Продолжение шутки:Дед замолкает. Последнее слово «танчики» падает в его тарелку с селёдкой под шубой, и рыба в ней начинает шевелиться, выгибаясь неестественным образом.
Я опускаю взгляд в свой телефон. Экран затянут молочно-белой плёнкой. Сквозь неё проступают бледные, лишённые пикселей контуры танков, похожие на рентгеновские снимки.
— Сохраниться? — переспрашиваю я, и мой язык ощущает во рту не язык, а холодный, плоский камешек.
Внезапно дед тужится. Лицо его становится сосредоточенным, землистым. Раздаётся негромкий, но отчётливый звук — не хлопок, а нечто среднее между щелчком затвора и падением спелой сливы. На чистейшей скатерти, между тарелкой с солёными огурцами и вазой с печеньем «Юбилейное», возникает аккуратная кучка. Тёплая. Парная. Пахнущая не фекалиями, а прелыми партийными билетами, махоркой и чем-то металлически-кислым.
Бабушка Нина, сидящая напротив, не моргнув глазом, смотрит на это. Затем она наклоняется к своей тарелке с холодецом, губы её складываются в трубочку, и она начинает нараспев, монотонно, как заведённая, выкрикивать в студенистую массу:
— Про-ру-бо-но! Про-ру-бо-но-но-но!
Холодец колышется, в его жёлтоватой толще застывшие кружки морковки смотрят на меня, как слепые глаза.
— Вот, — говорит дед, тыча вилкой в свою кучку. — Вот тебе моё сохранение. Весь мой софт. Драйвера. Вся прошивка. Читай.
Я смотрю. В кучке что-то шевелится. Не черви. Это крошечные, будто вырезанные из жести, ордена Красной Звезды. Они шевелят своими лучиками, как лапками.
— Девки, — говорит дед, и его голос становится вдруг тонким, пронзительным, как свист мины. — В Берлине... у неё между ног был не жар, а такая вот прореха. Дыра в реальность. Из неё пахло будущим. А из твоего телефона... — Он принюхивается. — Пахнет окислением контактов. Одиночеством консервной банки.
Я подношу телефон к носу. Бабушка Нина не прекращает своего «п-р-р-у-б-о-н-о», и её голос начинает диктовать мне строки кода, которые тут же складываются в образы: чёрно-белая девка с pixelated грудями улыбается с экрана мёртвой, статичной улыбкой.
— У вас там... хоть одна настоящая? — спрашивает дед, и в его глазах я вижу не насмешку, а странную, почти технологическую жалость.
Внезапно его рука, шершавая, как наждак, тянется к моему телефону. Он не вырывает его, а накрывает ладонью. Раздаётся звук, похожий на шипение паяльника.
Когда он убирает руку, на экране телефона не остаётся ничего. Ни танков, ни интерфейса. Только ровное, бархатисто-чёрное поле, в глубине которого мерцает одна-единственная, крошечная, кроваво-красная звезда.
— Вот твой танчик, — сипит дед. — Стреляй.
Я тыкаю пальцем в звезду. Экран взрывается ослепительной белизной. Бабушка Нина замолкает. В белизне этой нет ничего. Ни боли, ни страха. Только абсолютный, стерильный вакуум.
— Разница чувствуется? — доносится голос деда из белизны.
Я не могу ответить. Мой рот заполнен тёплой, жирной глиной. Это вкус настоящего. Он противен.
Показать полностью
