RomanoRusso

И всё же однажды в самолёте меня накормили так, что я до сих пор помню почти каждую тарелку. Это был ночной рейс Emirates из Дубая в Нью-Йорк. Я летел первым классом. Первое время я трогал кнопки. Кресло двигалось, что-то открывалось, что-то загоралось. В какой-то момент пришлось остановиться: я боялся случайно сломать самолёт. Потом принесли меню.

— Когда вы хотели бы поужинать?

Я посмотрел на стюардессу с благодарностью. Обычно в самолёте твоё желание поесть определяют по тому, с какой стороны к тебе подъехала тележка. Здесь меня спрашивали.

— Как только устроюсь.

Я уже устроился. Просто хотелось выглядеть человеком, у которого в первом классе имеются и другие дела. Стол накрыли белой скатертью. Появились приборы, бокал, тёплый хлеб. Хлеб я разломил сразу. Из середины поднялся пар. Корочка тихо треснула, мякиш пружинил под пальцами. Масло успело чуть согреться и легко легло на разлом. Я откусил и расслабился. Начал я с икры.

Её подали с маленькими блинчиками и добавками, разложенными по отдельности: рубленое яйцо, лук, сметана, лимон. Я сначала попробовал икру саму по себе. Холодные зёрна лопались на языке, оставляя солоноватый, долгий вкус. Потом положил немного на тёплый блинчик со сметаной. Холодное, тёплое, жирное, солёное. Всё в одном маленьком укусе. Лук я почти не тронул. Хороший продукт совершенно необязательно знакомить со всеми соседями по столу.

Шампанское было холодным. Я сделал глоток, посмотрел в тёмный иллюминатор и подумал, что некоторые обстоятельства жизни всё-таки примиряют человека с необходимостью работать. На горячее я выбрал ягнёнка. На земле я, возможно, заказал бы что-нибудь более капризное. Но здесь хотелось увидеть, как справятся с мясом, которое любит время и соус. Принесли глубокую тарелку. Ягнёнок лежал в тёмном блестящем соусе, рядом — нежное картофельное пюре и овощи, которые ещё помнили собственный цвет.

Я коснулся мяса вилкой. Оно поддалось сразу, разделилось на влажные волокна. В соусе чувствовались мясной сок, розмарин, сладость долго готовившегося лука. Пюре было гладким, масляным, без того мучительного ощущения, будто картофель пытаются протолкнуть через тебя обратно в землю. Я набрал на вилку мясо, немного пюре, провёл по соусу. И закрыл глаза. За стенкой шумел воздух. Самолёт двигался над чёрной землёй. Кто-то в соседнем кресле уже спал, а я хлебом собирал остатки соуса и надеялся, что никто не станет торопиться с посудой.

Потом был десерт: тёмный шоколад и кислые ягоды. Шоколад медленно таял, ягоды освежали рот, и можно было снова брать ложку. Я собирался оставить половину. Оставил пустую тарелку. Мне приготовили постель. Я лёг с тем редким чувством, когда после ужина не хочется ничего исправлять. Проснулся я от света у края шторки. Некоторое время пытался определить, в какой стране находится моё тело и который сейчас час. Потом вспомнил про завтрак. После такого ужина это было почти неприлично, но аппетит уже вернулся.

Принесли кофе, фрукты и тёплый круассан. У ананаса был запах. Дыня оказалась сладкой. Ягоды не хрустели льдом. Тот, кто часто завтракает в самолётах, понимает моё волнение. Я отломил край круассана. На скатерть посыпались золотистые хлопья. Добавил джем и сразу испачкал палец. На горячее я выбрал омлет с грибами. Яйца на борту — серьёзная проверка. Между нежным завтраком и жёлтой губкой иногда проходит всего несколько лишних минут.

Этот омлет сохранил мягкость. Под вилкой он легко раскрывался, внутри ещё блестел. Грибы пахли жаркой, на помидоре держались травы, а рядом лежал картофель, который было приятно есть даже без необходимости заедать им что-нибудь другое. Я ел медленно. Отпивал кофе, возвращался к круассану, смотрел в окно. Внизу уже лежала Америка. И вдруг вспомнил себя у длинного стола, в огромном халате, с тремя кусочками моркови в руке.

Где-то задолго до моего пробуждения люди приготовили этот завтрак. Разложили, проверили, отправили на рейс. Кто-то следил за холодом, кто-то — за загрузкой. Здесь его вовремя разогрели и принесли мне. Я не знал ни одного имени. Но мне очень хотелось сказать повару, что омлет у него получился.

Автор — Romano Russo.

Фото для иллюстрации: сервировка в бизнес-классе Emirates A380 на рейсе Дубай — Лондон, 2011 год. Это другой рейс и другой класс обслуживания, не описанный в рассказе. Автор фото — Andy Mitchell / Wikimedia Commons.

Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Emirates_Business_cl...

Лицензия фото: CC BY-SA 2.0 — https://creativecommons.org/licenses/by-sa/2.0/ . Использована уменьшенная копия, без кадрирования.

Прям бесят меня иногда бразильцы! Они вечно опаздывают. На работу, на учёбу, на вечеринки, на собственные свадьбы и, подозреваю, даже на похороны. Если хотите пригласить бразильца домой к восьми вечера, назначайте на пять. Тогда есть некоторая вероятность, что к восьми вы хотя бы начнёте переписываться о том, скоро ли он выйдет. Никуда не торопятся. Вот вообще.

Очередь — двадцать человек. Работают две кассы. Третья тоже вроде бы работает, но кассирша ушла пить кофе. У другой обнаружилась знакомая, с которой необходимо немедленно обсудить жизнь. Именно сейчас. Потому что потом знакомая уйдёт, а очередь-то останется. И очередь остаётся. Терпеливо. Обязательно найдётся бабушка, которая пересчитает все центаво в кошельке, чтобы дать без сдачи. Потом пересчитает ещё раз. Потом выяснится, что всё-таки не хватает.

Дай бог здоровья человеку, который придумал смартфон. Без него я бы в этих очередях уже кого-нибудь убил. А так читаешь книжку, отвечаешь на сообщения, смотришь, как живут люди, которым сегодня не надо в банк. Самое неприятное, что возмущение твоё окружающим не очень понятно. Ну стоим. Ну ждём. Куда тебе так срочно? Мне иногда кажется, что я и сам уже не знаю куда. Но ведь можно быстрее!

С бюрократией, правда, за годы многое изменилось. То, ради чего раньше приходилось куда-то ехать и сидеть под дверью, теперь можно сделать через интернет. Я это признаю. Нельзя бесконечно ругать страну за очередь, в которой простоял двадцать лет назад. Но новые очереди тоже имеются. Когда я рассказываю обо всём этом, обязательно находится человек, который спрашивает, почему я так не люблю бразильцев. Здрасьте. Приехали. Я их люблю. Просто любовь совершенно не помогает, когда перед тобой кассирша двадцать минут разговаривает со знакомой.

Однажды меня прямо обвинили в том, что я отношусь к бразильцам с презрением и вообще ничего хорошего в них не вижу. Я собрался немедленно возразить. Даже начал мысленно перечислять, за что именно их люблю. И тут у меня случился затык. Ругательства подбирались легко. А хорошие слова куда-то делись. Не чувства — именно слова. Хотелось объяснить нормально, без торжественной речи о прекрасном народе прекрасной страны. Для начала я люблю их за беспонтовость.

В моём понимании это прекрасное качество. Когда у человека есть море, солнце, говядина и холодное пиво, необходимость производить впечатление на окружающих заметно снижается. Шорты, майка, сланцы. По этому комплекту попробуй ещё определи, сколько у его владельца денег.

Люблю за то, что в лифте с тобой могут поздороваться и заговорить просто потому, что вы вместе едете. Успеешь узнать прогноз погоды и какую-нибудь семейную новость. Если разговор происходит в автобусе, к обсуждению легко подключатся люди, которых никто не спрашивал. Особенно если речь о детях. Тут совет дадут все. Меня это тоже иногда утомляет. Я вообще не обещал быть удобным человеком. Но есть вещи, перед которыми всё моё раздражение заканчивается.

Моему племяннику было три года, когда он попал в госпиталь с обезвоживанием. Мы не учли бразильскую жару. Ребёнок перегрелся на солнце, потерял сознание в душе. Как был голый, так его и повезли. В государственном детском госпитале ему оказали прекрасную помощь. Четыре часа под капельницей — и можно домой. Только домой ехать не в чем. В суете об одежде никто не подумал. Нашли какие-то памперсы, ждём такси.

До этого я успел получить в интернете комментарии от русскоязычных знакомых. О том, как мы могли такое допустить. О семи няньках. Всё, что очень необходимо услышать, когда ребёнок уже в больнице и ты прекрасно понимаешь, что произошло. А мимо нас прошла девушка со своим ребёнком, примерно полутора лет. Увидела нашего. Отдала покрывало и майку. По ней было видно, что она сама живёт небогато. У неё тоже маленький ребёнок. И вещи, которые она нам отдавала, ей самой были нужны.

Я пытался узнать хотя бы номер телефона. Мы же вернём. Постираем, привезём.

— Сегодня я помогу вам, завтра мне кто-то поможет.

Отдала и пошла. Даже возможности толком поблагодарить за собой не оставила. У неё были свои дела, свой ребёнок. Она увидела, что нам сейчас нужно, и помогла. Я потом часто вспоминал эту майку. Как-то в моём районе образовалась дикая пробка в такое время, когда её обычно не бывает. Оказалось — авария. Часть водителей, конечно, притормаживала, чтобы посмотреть. Любопытных везде хватает. Но другие выходили из машин и бежали помогать. Там уже были люди, уже кто-то что-то делал, а они всё равно подходили: вдруг нужны ещё руки.

В очереди никуда не торопятся. А тут успевают. И вот однажды я оказался по своим делам в Катете, в Южной зоне Рио. Поел в KFC. Да, в KFC. Иногда меня достаёт высокая кухня и хочется просто курицы. Иду к метро. Через дорогу на красный свет ковыляет старик. У него забинтованное колено, трость и собака на руках. Посмотрев на них, я подумал, что собака весит раза в два больше самого старика. Понятно, что не в два. Но он был такой худой, а она такая тяжёлая, что именно это и пришло в голову. И он её тащил.

Как он управлялся одновременно с тростью, больной ногой и собакой, я до сих пор не понимаю. Пять человек остановили движение, чтобы он смог перейти улицу. Двое помогли ему добраться до ступенек банка. Там была тень, можно было присесть. Вокруг сразу собрались люди. Выяснилось, что старик приехал из Северной зоны. По его словам, там у них собаку бесплатно стерилизовать не получалось, а здесь была такая программа. Вот он и привёз.

— А она рожает и рожает. Бегает, паскуда такая, и у нас рожает. А нам с бабкой как их воспитывать? Уже всем раздали щенков, а она рожает…

Сидит, ругает её. Собака у него на руках. Операцию сделали, но после неё она плохо себя чувствовала.

— Дрожит, дура. Сами видите.

Мы видели. Её прямо трясло. Старик почти на одной ноге, с забинтованным коленом, нёс её домой. Через город. Потому что сама она сейчас идти не могла. И называл дурой. Я, кажется, именно на этом слове окончательно перестал сердиться на кого бы то ни было. Ему начали предлагать деньги. На такси. Ну куда он с ней пойдёт? Пусть отвезёт свою мать-героиню домой. Он отказывался.

— Я только немножко с ней в тени отдохну и дальше пойду. Спасибо вам.

Гордый. Самому бы помощь принять, а он сидит, держит собаку и объясняет людям, что всё нормально. Сейчас отдохнут. Им только немного посидеть. Собака продолжала дрожать. Меня не отпускала эта картина: его колено, трость, тяжёлая старая собака на руках. И люди вокруг, у которых ещё несколько минут назад были совершенно другие дела. Я не знаю, как они в итоге добрались домой. Когда я уходил, старик ещё сидел в тени, и возле него оставались люди. Я спустился в метро. В вагоне двое парней играли на барабанах. Пассажиры улыбались и аплодировали.

Я тоже.

Автор — Romano Russo.

Фото: улица Катете, Рио-де-Жанейро, 2007 год. Lucy Mattos / Wikimedia Commons, CC BY 2.0. Фотография для иллюстрации места действия; герои рассказа на ней не изображены.

Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Rua_do_Catete.jpg

Лицензия: https://creativecommons.org/licenses/by/2.0/ — фотография без изменений.

— Курица или паста?

Я посмотрел на стюардессу. Она улыбалась с таким спокойствием, словно оба варианта предполагали счастливый исход. Мы летели из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, где меня ждало очередное задание «Умами». Анна прислала название ресторана, адрес отеля и просьбу сохранить чеки. Последнее всегда меня трогало. Редакция доверяла мне оценивать работу шефов, распоряжаться собственной жизнью и влиять на репутацию ресторанов, но стоимость такси требовала доказательств.

Перед вылетом я поел. За годы путешествий по Америке это стало правилом: паспорт, телефон, зарядка, нормальный обед. Всё остальное можно решить по прибытии. Но тележка остановилась возле моего кресла, и во мне проснулся профессиональный идиот.

— Курицу, пожалуйста.

Мне подали поднос. Бизнес-класс отличался тем, что смотреть на эту курицу предлагалось с большего расстояния: места для ног здесь было достаточно. Я снял крышку. Грудка лежала под бежевым соусом, рядом теснился рис, а поперёк него — одинокая морковь. По замыслу автора она, вероятно, должна была оживить композицию. Судя по виду, умерла она раньше курицы. Я отрезал кусочек. Сначала пришлось придержать грудку вилкой. Потом сильнее нажать ножом. Потом я задумался, не предусмотрен ли для таких случаев отдельный инструмент в кабине пилотов.

Соус был горячий, мясо сухое. Удивительное сочетание. Люди осваивают космос, пересаживают сердца, а нам до сих пор удаётся утопить курицу, не сделав её сочнее. Я положил приборы.

— Всё в порядке? — спросила стюардесса, проходя мимо.

— Да, спасибо.

Она эту курицу не готовила. Выяснять с ней отношения было бы примерно так же разумно, как ругаться с почтальоном из-за налогового уведомления. Из-под приподнятой крышки шёл знакомый запах: горячая упаковка, пар, что-то мучное. И вдруг я вспомнил цех бортового питания, где работал в самом начале своей кулинарной жизни. Тогда я ещё думал, что повар — это человек, который готовит. В цеху выяснилось, что повар — это человек, который успевает. На первую смену я явился с таким выражением лица, будто меня пригласили спасать французскую гастрономию.

Мне выдали халат, шапочку и поставили к столу.

— Морковь, — сказал старший смены.

— Что морковь?

— Вот морковь. Вот контейнеры. По три кусочка.

Передо мной стояла ёмкость с морковью. Очень большая. За ней — ещё одна. Где-то в конце помещения, насколько я мог судить, морковь продолжалась. Я начал раскладывать. Первые двадцать порций получились особенно красивыми. Я подбирал кусочки по размеру, поворачивал их срезом вверх, следил за цветом. На двадцать первой ко мне подошёл старший.

— Ты что делаешь?

— Раскладываю гарнир.

— Вижу. Почему так медленно?

— Хочу, чтобы было красиво.

Он посмотрел на мои контейнеры, потом на часы.

— Самолёт в восемь. Красивая морковь должна улететь вместе с ним.

К концу смены я уже мог укладывать по три кусочка, почти не глядя. Если бы ночью меня разбудили и сунули в руку морковку, я бы начал искать две недостающие. У бортовой кухни был свой масштаб. В обычном ресторане заканчивается соус — и ты злишься. Здесь заканчивается соус — и без него улетает город средней величины. Всё привязано к рейсам, времени, количеству порций. Везде тележки, маркировки, списки. У каждой ёмкости своя судьба, известная заранее гораздо лучше, чем моя. И готовили мы для человека, который съест это спустя несколько часов.

Между нами и его обедом будут охлаждение, дорога к самолёту, загрузка, ожидание и разогрев на борту. Поэтому повар должен был представлять себе блюдо в конце всего путешествия. Особенно овощи. Брокколи в момент приготовления могла выглядеть молодо и многообещающе, но к пассажиру прибывала уже с тяжёлой биографией.

Горячую еду быстро охлаждали, затем держали в холоде до отправки. На борту её разогревали в печах. Там никто не стоял у плиты, встряхивая сковороду под аплодисменты первого ряда. Кухня самолёта вообще быстро избавляет от романтических представлений о профессии: несколько человек должны накормить салон в пространстве, где я дома с трудом искал бы крышку от кастрюли. В эконом мы собирали порции одинаково: гарнир, основное, соус, крышка. Весы были важнее вдохновения. Однажды я положил в контейнер кусок мяса покрупнее.

— Убери, — сказал старший.

— Человеку приятно будет.

— Какому?

— Пассажиру.

— А соседу?

Я посмотрел на два контейнера. Соседу действительно предстояло задуматься о несправедливости мироустройства.

— Хочешь щедро кормить — открывай свой ресторан. Здесь делай одинаково.

Свой ресторан я потом открыл. И многое из сказанного тем человеком понял гораздо лучше. Для бизнеса шли другие продукты, другие порции, больше возни с отдельными составляющими. Соус могли упаковать отдельно, закуску собрать аккуратнее, оставить экипажу возможность красиво выложить горячее на тарелку. Но всё равно надо было думать, что переживёт дорогу.

Тушёное мясо переносит разогрев спокойнее нежной рыбы. Соус помогает сохранить сочность. Хрустящая корочка в закрытой влажной упаковке имеет мало шансов на долгую жизнь. Фарфор этих законов не отменяет. Я тогда тянулся к столу, где собирали бизнес. Там хотя бы можно было увидеть тарелку целиком и поверить, что у тебя кулинарная карьера. Однажды мне поручили соус. Я попробовал. Поморщился. Попробовал ещё раз.

— Солоноват, — сообщил я старшему.

Он протянул руку за ложкой.

— Нормально.

— И специи сильно чувствуются.

— Нормально.

Я решил, что передо мной человек с уставшими рецепторами. Такое случается: курение, кофе, годы работы. Молодость вообще позволяет быстро ставить диагнозы старшим. Когда он отошёл, я добавил немного сливок. Попробовал. Стало мягче, тоньше. Я даже собой залюбовался. Старший вернулся неожиданно. Попробовал соус. Посмотрел на меня.

— Что добавил?

— Сливки. Теперь он сбалансированнее.

Он несколько секунд молчал.

— Романо, ты где его есть собираешься?

— В смысле?

— Здесь или в самолёте?

Так я узнал, что у пассажира вместе с чемоданом в полёт отправляется и вкус. И дорогу он переносит не всегда хорошо. В салоне сухой воздух, пониженное давление, запахи ощущаются слабее. Сладость и солёность тоже могут казаться менее выраженными.

— Здесь тебе ярко, — сказал старший. — Там ему будет в самый раз. А твоё «тоньше» он вообще не почувствует.

Разумеется, это не означало, что в каждый котёл надо опрокидывать дополнительный мешок соли. Рецепт подбирали целиком: специи, аромат, насыщенность соуса. Но я успел исправить то, что специально сделали именно таким. Соус мы доводили вместе. До конца смены старший называл меня исключительно «сбалансированный».

— Сбалансированный, крышки принеси.

— Сбалансированный, у тебя рис закончился.

На следующее утро я уже пробовал еду осторожнее. Я посмотрел на курицу перед собой. Прошло много лет. Я понимал все трудности, стоявшие на её пути. Но сочувствие к технологии почему-то не помогало её жевать. Иногда по бортовому питанию можно подумать, что авиакомпания знает: второй раз в этот ресторан ты сегодня не пойдёшь.

Автор — Romano Russo.

Фото для иллюстрации: бортовой обед Thai Airways, 2024 год. Это другой рейс, не описанный в рассказе. Автор фото — Bahnfrend / Wikimedia Commons.

Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Chicken_and_rice,_Th...

Лицензия фото: CC BY-SA 4.0 — https://creativecommons.org/licenses/by-sa/4.0/ . Использована уменьшенная копия, без кадрирования.

У бразильских телефонных компаний есть офисы. Понатыканы в каждом городе: вывески, витрины, телефоны, сотрудники. Можно зайти, купить аппарат, оформить тариф. Но если с этим тарифом начинаются проблемы — звоните в call-центр. В офисе вам никто ничем не поможет. То есть продать тебе телефон могут лично. А вот послушать, почему он не работает, — только по телефону.

Я перевёл свой номер в TIM с pre-pago на pós-pago. Раньше покупал карточки, вводил код и разговаривал, пока деньги не закончатся. Теперь решил платить в конце месяца за всё, что наговорил. Казалось бы, удобнее. Первая неделя прошла нормально: телефон работал, я звонил, мне дозванивались. Но в один прекрасный день аппарат написал: «Незарегистрированная SIM». Всё. Ни мне позвонить, ни со мной связаться. Подождав пару часов и убедившись, что самостоятельно телефон регистрироваться не собирается, я позвонил в call-центр.

— Вас приветствует TIM. Примерное время ожидания составит пять минут.

Дальше предложили послушать музыку и тётку, которая рассказывала, какой у меня замечательный оператор. На пятнадцатой минуте ожидания появилась другая тётка. Живая.

— Здравствуйте, меня зовут такая-то. С кем говорю?

Со мной, конечно. Вот тебе моё имя, мой номер телефона и проблема, которую нужно решить.

— Ах, да. Подождите, пожалуйста, перевожу ваш звонок в департамент, ответственный за вашу проблему.

Ещё минут десять наслаждаюсь автоматической тёткой. Про TIM я уже знаю всё наизусть. Кроме одного: почему у меня не работает телефон.

Наконец:

— Здравствуйте, меня зовут такая-то. С кем говорю?

Со мной, конечно. Вот тебе моё имя, мой номер телефона и проблема, которую нужно решить. Повозившись со своим компьютером, оператор попросила подтвердить некоторые данные: номер паспорта, дату рождения и имя матери. Маму тоже назвал. Что дальше?

— Ах, да. Подождите, пожалуйста, перевожу ваш звонок в департамент, ответственный за вашу проблему.

С небольшими вариациями ситуация повторилась ещё раза три. Я уже сообщил компании о себе столько, что можно было писать мою биографию. Только телефон по-прежнему не работал, а ответственный за него департамент всё никак не находился. И тут, проторчав на линии около часа, я сделал большую ошибку. Начал орать. Вот этого делать не стоило.

Не разговаривает call-центр с нервными клиентами. Просто обрывает связь. Ты можешь сколько угодно ждать, повторять имя матери и слушать про преимущества своего оператора. Но будь любезен сохранять хорошее настроение. Выход один — начинать сначала.

— Вас приветствует TIM. Примерное время ожидания составит пять минут…

И снова музыка. Снова тётка. Снова замечательная компания.

Даже если у тебя хватает терпения не послать их всех по известному адресу, это ещё ничего не гарантирует. Какая-нибудь операторша обязательно скажет:

— Простите, у нас проблемы в системе. Перезвоните, пожалуйста, позже.

Или ещё лучше:

— Простите, департамент, ответственный за вашу проблему, сегодня не работает.

А я-то всё думал, почему меня туда никак не могут перевести. Самое прекрасное — прощание. В конце они непременно благодарят тебя за то, что ты пользуешься TIM, и желают отличного дня. Пользуюсь, да. Уже час с вами разговариваю. Больше ни с кем не получается. Прошло две недели моих безуспешных попыток решить ситуацию в свою пользу. За эти две недели пришёл счёт. Без опозданий. День в день. Вот с этим у компании всё было в порядке. Система не зависла, департамент работал, моё имя вспомнили без подсказки. И даже маму спрашивать не понадобилось.

Счёт я оплатил. Мне ещё не хватало отметки о задолженности в CPF — бразильском налоговом номере, к которому привязана в том числе кредитная история. Потом объясняй другой компании, почему ты не платил предыдущей. Телефон же тебе отключили? Отключили. Значит, наверное, было за что. В общем, платишь, чтобы не нажить новых проблем, пока пытаешься разобраться со старыми. Наконец я решил отказаться от услуг TIM. Мой звонок перевели в setor de cancelamento — отдел отключений. И тут обнаружилась совсем другая компания.

Все вежливые. Трубки не бросают. Разговаривают с тобой, как психологи с пациентом. Сочувствуют, переживают. После двух недель общения с остальными отделами я, в общем-то, уже вполне подходил на роль пациента. Но была одна небольшая проблема. У них опять зависла система. Аннулировать мой тариф они не могли. То есть пользоваться телефоном я не могу. Отказаться от телефона тоже не могу. А вот платить — пожалуйста.

И просто послать их не получится. Пока тариф не отменён, абонентская плата продолжает начисляться. Каждый месяц будет приходить новый счёт за возможность иметь телефон, который не работает. Я чувствовал себя загнанной лошадью. При одной мысли, что придётся снова звонить в call-центр, становилось дурно. Я уже заранее слышал эту музыку и знал, что сейчас у меня опять спросят имя матери. Самое обидное, что я однажды уже проходил через подобное. Несколькими годами раньше. Только тогда речь шла о домашнем телефоне.

К моменту этой истории домашнего телефона у меня не было уже два года. И чувствовал я себя без него прекрасно. Но от мобильного отказаться невозможно. Другие операторы наперебой предлагали перейти к ним. Даже бесплатный аппарат обещали. Очень заманчиво. Только я прекрасно понимал: случится очередная проблема — и мне опять предложат позвонить в call-центр. А дальше читай выше.

Автор — Romano Russo.

Фото для иллюстрации: уличный телефон Orelhão в Рио-де-Жанейро, 2026 год. Автор — EdwardManostijeras / Wikimedia Commons. Снимок не документирует события рассказа.

Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Orelhão_da_Oi.jpg

Лицензия фото: CC BY-SA 4.0 — https://creativecommons.org/licenses/by-sa/4.0/ . Использована уменьшенная копия, без кадрирования.

Первые слова, которые я выучил по-португальски, в приличном обществе произносить не полагалось. Почему-то принято считать, что именно русские, встретив иностранца, немедленно обучают его мату. Ничего подобного. Бразильцы делают то же самое, с таким же энтузиазмом и совершенно бесплатно. В вопросах международного культурного обмена наши народы прекрасно понимают друг друга. Человек ещё не умеет попросить стакан воды, зато уже может послать того, кто ему его не принёс.

Обучение обычно происходит очень доброжелательно. Тебе произносят слово. Ты старательно повторяешь. Все радуются, поправляют ударение, просят сказать ещё раз. Никогда потом, на занятиях нормальным языком, я не встречал такого количества людей, искренне заинтересованных в моём произношении. Поэтому матерные слова я освоил быстро. С остальным португальским дело шло сложнее.

Сначала я нашёл преподавательницу — бразильянку, которая говорила по-русски. Казалось бы, идеальное сочетание. Она знает язык, который нужен мне, и язык, на котором мне можно объяснить, почему я опять всё сказал неправильно. Однако обучение как-то не складывалось. Она пыталась меня учить, я пытался учиться, но убедительного результата из этого не получалось. Или я был плохим учеником, или она плохой учительницей. Возможно, мы просто удачно нашли друг друга, чтобы подтвердить оба предположения.

По-настоящему португальским я занялся уже в Макаэ. Причём моя следующая преподавательница даже не подозревала, что преподаёт. Она работала у нас домработницей: готовила, стирала, убирала. Цыганка, очень разговорчивая, очень колоритная тётка, страстно любившая украшения. Браслеты, кольца, серьги — всё это она надевала на себя в таком количестве, словно не могла решить, что сегодня оставить дома, и на всякий случай брала всё. Сомневаюсь, что это было золото. Впрочем, сомневаться можно было в металле. В её любви к украшениям сомнений не возникало.

И вот эта женщина разговаривала со мной. Её совершенно не смущало, что я не понимаю по-португальски. Она болтала со мной так, словно я всю жизнь прожил в Бразилии и просто был не особенно разговорчивым собеседником.

— Я не понимаю, — сообщал я ей.

— Сейчас объясню, — отвечала она и объясняла.

На португальском. Причём объяснение оказывалось значительно длиннее того, чего я не понял первоначально. Её совершенно не интересовало, что я иностранец и языка не знаю. С её точки зрения, перед ней находился взрослый человек, у которого имелись уши. Следовательно, никаких препятствий для беседы не существовало.

Она что-то рассказывала, спрашивала, продолжала, переходила к следующему предмету. А я пытался хотя бы установить, о чём идёт речь: об обеде, о стирке или о каком-нибудь человеке, с которым что-то произошло. Иногда это удавалось. Иногда я понимал только то, что от меня уже ждут ответа.

— Да, — осторожно говорил я.

По её реакции выяснялось, что вопрос, видимо, был не из тех, на которые можно ответить «да». Приходилось разбираться дальше. У неё была дочка. Такая же разговорчивая. Жила рядом, поэтому языковая практика у меня имелась и в основном, и в дополнительном составе. Мы жили в небольшом кондоминиуме. Соседи были приветливые, нас хорошо приняли. Вообще в Макаэ много иностранцев: город нефтяной, люди приезжают работать из разных стран. Иностранец там не такое уж удивительное явление.

Однако привычка к иностранцам вовсе не означала, что все собирались молчать в ожидании, пока я выучу язык. Со мной разговаривали. И мне приходилось понимать. В этом была существенная разница с уроками. На уроке можно не выполнить упражнение. Можно забыть слово и посмотреть на преподавателя с выражением человека, который сегодня сделал всё, что мог. Можно дождаться конца занятия. С домработницей такой номер не проходил. У неё не было конца занятия. У неё был разговор, который она собиралась закончить, и я был его участником.

Постепенно из сплошного потока начали выделяться знакомые слова. Потом я стал понимать, как они соединяются. Потом — отвечать. Не так, как хотелось бы, зато достаточно, чтобы разговор продолжался уже с моим участием. Я не могу назвать день, когда вдруг заговорил. Никакого торжественного перехода не было. Просто примерно через год оказалось, что я уже говорю по-португальски.

При этом я встречал иностранцев, которые и через год, и через два жизни в Бразилии заявляли:

— Мне этот ваш португальский не нужен. Пусть со мной общаются на английском.

Меня всегда занимало это «пусть». Кто именно пусть? Соседи? Продавец? Водитель? Вся страна должна собраться и выучить английский, потому что одному человеку так удобнее? По-моему, это обыкновенный задранный нос. Чванливость, которая особенно нелепо выглядит у человека, добровольно приехавшего жить в чужую страну. Ты сюда переехал. Значит, учи язык. Не обязательно сразу говорить без ошибок и читать сложные книги. Но хотя бы пытаться нужно. Из уважения к людям, среди которых собираешься жить.

Я-то пытался. Хотя, судя по моей истории с английским, никаких особенных успехов в иностранных языках мне вообще не полагалось иметь. Английский я учил всю жизнь. В школе, потом в университете. По количеству потраченного времени я должен был не просто говорить на нём, а иногда забывать русский. Но отношения у нас не складывались. В университете появилась новая преподавательница. Мне казалось, она сама совсем недавно его закончила. Гонора в ней при этом уже было достаточно, чтобы преподавать сразу нескольким факультетам.

На людей, которые плохо говорили по-английски, она смотрела с презрением. А я как раз относился к этой категории. В её присутствии то немногое, что я знал, становилось ещё менее доступным. Я пытался вспомнить нужное слово, одновременно прекрасно понимая, какое впечатление произвожу. В результате думал уже не об английском, а о том, как плохо я говорю по-английски.

— Вы это должны знать.

Вот удивительная фраза. Я бы тоже хотел. Наши желания полностью совпадали. Оставалось только понять, каким образом перейти от «должен знать» к «знаю». Я несколько раз пытался пересдать. Готовился, снова приходил, снова ничего не получалось. В какой-то момент дошёл до того, что начал пить какие-то таблетки для улучшения памяти. То есть к изучению английского я уже пытался подключить фармацевтическую промышленность. Не помогло.

В конце концов я плюнул на всё и ушёл из университета. К тому времени я уже устроился на работу. У меня была своя жизнь, и продолжать эту борьбу я больше не хотел. Решил, что университет мне не нужен. До сих пор об этом не жалею. Можно, конечно, долго рассуждать, правильно ли уходить из университета из-за одного предмета. Но тогда я не писал рассуждение о пользе высшего образования. Я решал, что делать со своей жизнью, и решил именно так.

С английским после этого тоже не случилось чудес. Позже я прожил три года в Хьюстоне и год в Майами. Четыре года в Соединённых Штатах — довольно серьёзная попытка наладить отношения с языком. До сих пор говорю плохо. А португальский пошёл.

Причём мне было мало просто запомнить выражение и пользоваться им в подходящий момент. Моё филологическое образование давало о себе знать: мне хотелось понимать устройство языка. Почему здесь говорят так? Почему в другом случае форма меняется? Почему нельзя сказать так, как я только что сказал, если меня вроде бы поняли? Теперь вопросы задавал уже я.

В этом, пожалуй, и было главное отличие. Английский я много лет должен был учить. В португальском мне захотелось разобраться. Он был вокруг меня, касался моей собственной жизни, и за каждым новым словом обнаруживалось что-то, что я наконец мог понять или объяснить. Разумеется, идеально я не говорю. Я переехал в Бразилию в двадцать пять лет, акцент у меня сохраняется до сих пор. Но говорить грамотно я могу. Иногда я думаю о двух женщинах, каждая из которых по-своему участвовала в моём языковом образовании.

Одну очень раздражало, что я плохо говорю. Другую это вообще не останавливало. Со второй у меня получилось.

Автор — Romano Russo.

Фото для иллюстрации: словарь Dicionário Brasileiro Globo. Автор снимка — Academia de letras de CM / Wikimedia Commons. Это не личный словарь автора рассказа.

Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Dicionário_Brasileiro_Globo_livro.JPG

Фотография передана автором в общественное достояние (Public Domain). Использована уменьшенная копия, без кадрирования.