MrNumbers

Эту историю не назвать «тёмной стороной» да и расстаться с завтраком она вряд ли заставит, но при почтении поста меня потянуло на ностальгию.

У нас в медицинском был почти такой же преподаватель (хотя может, он ещё преподаёт) - восьмидесятилетний джентльмен, который увлечённо рассказывал про анатомию, но с одним весьма существенным минусом - его нихрена не слышно дальше первой парты. Анатомия у студентов преподаётся на первых двух курсах и именно там больше студентов в группах, пока сессии не уменьшали количество, помимо этого преподавателей анатомии было мало и потому один преподаватель брал по две группы на одно занятие. Но мы отвлеклись. Также упоминаемый профессор варил трупы для создания анатомических препаратов, по которым учат студентов. Была одна история, что пара студентов препарировали ногу, а именно голеностопный сустав, если не ошибаюсь. Нужно было отделить все связки, все сосуды и нервные пучки от остального мяса. Работа монотонная и для усидчивых ребят, но даёт хорошее понимание анатомии исследуемой области. Так вот, паренёк из этой пары случайно разрезал один пучок связок, из-за чего вся композиция развалилась. На его беду профессор именно в этот момент зашёл в прозекторскую. О, как он орал на эту пару студентов, сразу выгнал и то ли отказался принимать у них экзамен по практике, который предшествует полноценному экзамену по дисциплине, то ли наоборот заставил пару к себе и так отдрючил, что потом этих ребят не видели на следующих курсах.
Но эту историю я только слышал, пусть она и случилась с моими однокурсниками, а вот то, что расскажу ниже, произошло с моими одногруппниками. Пара ребят напросились к профессору на препарат и он им выдал ногу: сказал ее выварить и все отделить от кости. По идее лёгкий препарат, может быть, там был сустав, который надо было оставить, может быть, нужна была только кость. И вот ребята на протяжении трёх месяцев ходили работать туда, вываривали и все прочее. За неделю до экзамена их труд взял профессор и то ли сам закончил с ним, то ли отправил других студентов и они это сделали. На вопрос ребят какого хрена он пожал плечами и потом на экзамене поставил обоим по двойкам.

P.S. Этот экзамен (хотя скорее зачёт, но зовётся так) влияет на оценку по полноценному экзамену.

Помнится, это был зимний день уходящего карантинного года. Меня бил нервный мандраж – как-никак, это же реанимационное отделение! Для человека, ранее работавшего в тихом и спокойном отделении хирургии и травматологии, само слово «реанимация» страшило тяжелым течением заболевания и долгом медработника, проявляющемся в постоянном и неусыпном мониторировании состояния больного. Но помимо страха был и интерес. Тот самый интерес, что терзает ученых в погоне за новыми секретами человеческого тела; что заставляет опытных клиницистов искать малейшие упоминания знаковых симптомов в тоннах литературы; что не дает застыть в своем развитии человеку, решившемуся связать себя с медициной. Тогда я горел, словно огонек свечи на тихом сквозняке – трепетал, мерцал и надеялся.

Прошло уже несколько месяцев работы в отделении анестезиологии и реанимации. Ныне я уже не чета себе прежнему. Готов оказать практически любую должную помощь пациенту. Сколько было катетеризаций центральных вен, сколько интубаций… И сколько приходилось смотреть, как человек, - неважно плохой или хороший, мужчина или женщина, молодой или в возрасте – медленно умирает. Не потому, что лечение плохое. Не из-за непрофессионализма врачей или медсестер. В конце концов, не из-за самого факта интубации – до эпидемии мне рассказывали, что больные просыпались и выздоравливали. Но глядя на подобную ситуацию, в моей голове крепла мысль: перевод на ИВЛ практически равнозначен смерти.

Прошумели холодные забайкальские ветра, а на небе яркое солнце на синем небе согревало ещё снежные читинские улицы. Эпидемия отступила и даже появились робкие предположения: неужели конец?.. Полгода в реанимации меня многому научили и закалили, возможно, несколько ожесточили. Когда умирает пациент по-другому и не получается. Порою глядя на черный мешок, я задавался мыслью: а после тяжелого течения ковида кто-нибудь выживал? Я слышал об этом. В новостях говорилось, в интернете что-то такое писали. Но вживую не видел. И под такие тяжелые размышления увозил человека в его последний путь по больнице.

Новое дежурство. Новые лица. В основном, люди в стабильном состоянии. Но есть одно исключение.

- Пациентка А. после кесарева сечения. В диагнозе подозрение на ТЭЛА…

А я стою и смотрю на молодую женщину, изо рта которой возвышается трубка. И уже для самого себя списываю со счетов, хотя и буду стараться помочь, конечно. Рядом на стойке неярко мигают множество инфузоматов, что поддерживали жизнь в ней. Из паховой области тянулась пара дренажных трубок. Длинных. Толстых. Кровавых.

Той же ночью её пришлось ещё раз оперировать. Перенося с бережностью с кровати на каталку и далее в операционную, я все же надеялся, что она выживет. Почти что иррационально.

Следующее дежурство. Пациентка А. жива и это несколько радует меня. Инфузоматы все так же мигают. Но трубки нет, есть трахеостома и всё так же высокий шанс укрыть её тело черным мешком.

На улице почти прошла забайкальская весна и в воздухе чуется запах лета. Перед дежурством представляешь, что после захода обязательно надо будет помыться. Размышляешь, сколько пациентов в отделении и сколько на аппарате. И при приеме смены удивляешься: пациентка А. в сознании. Атракурий отменен, женщина проводит мини-зарядку, старательно двигается в постели. Питается не через зонд. Ни разу не мешает при сборе крови на анализы – ей их врачи назначают много. И уже начинает менять что-то в моих представлениях о работе.

Пришло лето и перевод на одну ставку. Теперь я появляюсь в отделении рекордно низкое количество раз (по крайней мере, для меня). Мало знакомых пациентов. И среди них выделяется она. Да-да, пациентка А. В тот день я в первый раз услышал её голос, когда решил поговорить с ней. Тихий, но сильный – трахеостома, может, немного мешала. Уже самостоятельна, помощь ей практически не требуется. Ещё немного и её переведут в отделение, а потом и домой, к дочери, с которой она ещё не виделась.

И, знаете, я бы хотел увидеть её через несколько лет, где-нибудь в городе. Чтобы она гуляла с дочерью, показывала и рассказывала ей что угодно. Чтобы не узнала меня и еще лучше, чтобы и я не узнал в цветущей молодой маме выжившую пациентку А.

Написано ко дню медработника для больничной газеты.