Jonnyparker

— Сэр, добрый вечер. Я хотел бы заказать у вас пинту «Гиннесса».

Бармен внимательно посмотрел на него своими зелёными глазами и молча принялся наливать тёмный стаут. Затем он неторопливо раскурил трубку и выпустил плотное кольцо дыма так искусно, что это не могло не впечатлить гостя.

— Поздновато вы забрели в наш паб, сэр. Обычно в это время к нам мало кто заходит. Да и погода чертовски скверная — уже несколько дней льёт как из ведра.

— Да, заплутал немного... — тихо отозвался путник.

Хозяин заведения посмотрел на него своими зелёными глазами, в глубине которых, казалось, таился целый неизведанный мир.

— Что же, как вас зовут, сэр, и откуда вы держите путь?

— Меня зовут Джон. Я приехал в эти края буквально вчера. Ваши места обладают необычной энергетикой, мне здесь очень нравится.

—Джон, Джон... Наши места... — бармен смаковал имя гостя, словно старый виски. — О, я полагаю, вы ещё ничего не знаете о здешних краях. Они обманчивы, Джон.

Он выдохнул густой клуб дыма через нос, на мгновение почти растворившийся в сизом тумане.

«Это вы в каком смысле, сэр? Что значит — обманчивы?»

— Видите ли, Джон... Есть вещи, о которых я стараюсь не говорить вслух. Они чудовищны и совершенно непостижимы для человеческого разума. В этот момент дождь за окном забарабанил по стёклам ещё настырнее, словно пытаясь заглушить его голоса.

Сэр, да о чем вы говорите? — Джон подавился, вперёд, чувствуя, как по спине пробежал лёгкий холодок. — Какие вещи нельзя произносить вслух?»

— Джон…Джон… Ты недавно в наших местах и, возможно, не видел многого и не слышал ничего, но я как старый опытный человек говорю тебе: делать тут нечего.

— Сэр, вы по-прежнему говорите загадками...

Бармен вертел в руках трубку, будто заново примеряясь к ней.

«Джонни... Я буду называть тебя Джонни, ты не против?»

Джон машинально кивнул.

— Джонни, знаешь, есть такое латинское выражение: «Молчание — золото»? Слышал когда-нибудь? Если и нет, Джонни, то в скором времени тебе придётся с ним познакомиться. Я живу в этих краях уже четверть века. И знаешь, бродя по местным лесам среди мхов и древних деревьев, что тянутся до самого горизонта, я успел разглядеть тьму, Джонни. И клянусь святыми отцами, эта тьма была кромешной, абсолютно не поддающейся человеческому пониманию...»

Хозяин заведения сделал глубокую паузу, его зелёные глаза потемнели.

— Однажды, гуляя по округе со своей собакой, я услышал странные звуки. Они походили на бормотание на каком-то диком, непонятном мне диалекте. И доносилось оно не из одного горла, Джонни. Голосов было много. Я от рождения был любознательным малым, а потому пошёл на этот звук. Шёл я недолго и вскоре вышел к уединённому домику. Его крыша имела диковинную форму — она казалась чем-то противоестественным, уродливым и не поддающимся описанию. Такие геометрические формы, друг мой, я видел в первый и, видит Бог, в последний раз в своей жизни.

«И что же было дальше, сэр?» — тихо спросил Джон, поймав себя на том, что бокал в его руке слегка дрожит.

— Дальше? О, Джонни... Я подошёл к этому жилищу ближе. От его стен веяло чем-то таинственным, необъяснимо зловещим. Голоса становились всё отчётливее, хотя я по-прежнему не мог разобрать этот странный говор. Знаешь, Джонни, в юности я изучал латынь и немного понимал её структуру. Но то, что я слышал там... это была безумная смесь мёртвой латыни с языком, который ни один человек на земле разобрать бы не смог». Дверь дома со скрипом отворилась. И чья-то длинная, костлявая рука ловким, неестественно быстрым движением утащила моего пса в темноту дверного проема. Джонни, я увидел только эту руку — лишённую всего человеческого, обтянутую бледной кожей. Упаси Господь, я не знаю, кому или чему она принадлежала — дьяволу или существу похуже. Но этого хватило, чтобы я бежал оттуда ползком, не смея оглянуться назад.

Я на всю жизнь, Джонни, на всю свою чёртову жизнь запомнил тот могильный холод и эту костлявую мертвую хватку. Страх тогда полностью взял надо мной верх.

Повисла тяжелая тишина. Слушатель, казалось, пребывал в том оцепенении, когда разум наотрез отказывается верить в услышанное и судорожно включает защиту, отрицая саму возможность подобного.

—Сэр... сказать, что я шокирован, — это ничего не сказать», — наконец выдавил из себя Джон.

— Однако... видит Господь, я человек науки. Не допускаете ли вы, что в ту ночь ваш мозг сам нарисовал эти ужасные картины?

— Джонни...

Бармен медленно выдохнул клуб дыма, затянулся еще пару раз и, почти утопая в сизом тумане, тихо произнес:

—Эти края испокон веков славились своей загадочностью и первобытным ужасом древности. То, что ты человек науки, — это отлично, приятель. Однако признайся: есть области, которые лежат далеко вне её пределов. Существуют неизведанные бездны, в которые человеку лучше не погружаться, не так ли? Ты вправе думать, что всё это — лишь выдумка суеверного старика. Однако, дорогой мой друг, здесь до сих пор пор есть места, куда соваться смертельно опасно. Если ты успел осмотреть наш старый городок, то наверняка заметил на самом отшибе красивый, богатый особняк. Видел его хоть одним глазком, Джонни? Он сразу бросается в глаза своим великолепием.

—Сэр, прошу вас… Признаться, вы перепугали меня до смерти своим рассказом, хотя я человек далеко не из пугливых. Однако многое в нашем мире объясняется наукой. Да, возможно, не всё, но очень многое. Быть может, в темноте вы просто увидели нечто, что...

—Что не должен был увидеть , приятель?

Сэр... Я вовсе не собирался оспаривать ваше мнение, — примирительно произнёс Джон. — Я лишь призываю к здравомыслию.

На мгновение показалось, что бармен опять вышел из себя. Внезапный шторм в его душе снова стремительно, как и начинался, ощутимо ощущалось приближение новой волны.

— Вы молоды и глупы, — глухо отрезал старик. Господи, Святая мать Божия, этот город создан не для таких, как вы. Вам покажу истинные ужасы тьмы, так вы и тогда начнёте твердить, будто всё это объясняется формулами в ваших уравнениях, отмахиваясь от костлявой правды.

— Сэр, давайте выдохнем, — Джон продемонстрировал пустой бокал. — Мой «Гиннесс» уже закончился. Обновите мне, пожалуйста, и мы продолжим диалог без взаимных оскорблений и этих метаний стрел.

— То-то же, юноша, — бармен удовлетворённо хмыкнул, забирая пустой бокал. — Я так и думал, что ты захочешь примириться со мной. И перестанешь оспаривать мои слова. Ведь тебе чертовски хочется дослушать историю про тот особнячок здешних богатеев, верно?

Да, сэр. Вы правы, — признался Джон.

Ну что же, хех, приятно... Тот особняк пользуется дурной славой. Наш городок обрастает слухами, как старое дерево мхом. Не секрет, Джонни, что наша великая родина славится не одним лишь «Гиннессом», который ты сейчас потягиваешь, пытаясь спрятаться от моих жутких рассказов. Впрочем, сейчас не об этом, — загадочно протянул старик, сверкнув зелёными глазами и ехидно хмыкнув. — Домик тот стоит на самом краю нашего местечка, Джонни... И знаешь, слушок за слушком — и картина вырисовывается несусветная, ох какая невесёлая. Поговаривают, будто богатеи купили его не для того, чтобы быть ближе к природе, и не для того, чтобы держаться подальше от простых людишек. Каждое двадцать второе число по месяца там, среди поросших мхом дорожек, можно увидеть странную картину. К поместью съезжаются знатные персоны — люди с огромными накоплениями, которым, в отличие от меня, не нужно с утра до ночи искать в этом пабе, где скоро крыша к чертовой матери отвалилась и вылетит на землю вместе со стеной.

На мгновение путник вспомнил свои тщетные попытки прочитать хоть что-то на вывеске паба, и его лицо непроизвольно скривилось.

— Так вот, Джонни... Съезжаются туда не абы кто, а старая знать. Очень старая. Их рода насчитывают не один столетие на этой грешной земле, уж поверь мне. Их приводит целый кортеж, Джонни, и в эти часы жизнь в городке будто полностью замирает. К поместью в такую ночь не подпускают ни одну живую душу, друг мой. Охраны там — тьма-тьмущая. И знаешь, Джонни, особенно находчивые из местных, которым до смерти не терпится разузнать, что же за званые вечера там проходят, пытаются подобраться к этому особняку поближе. Но ещё никому не удавалось подойти на расстояние броска камня, кроме одного моего знакомого парнишки. Находчивый был малый, упокой Господь его душу. Возле самого дома знает расти дерево — старое, высокое, его крона примыкает вплотную к окнам второго этажа. И вот двадцать второго числа, ровно в два часа ночи, этот парень решил хоть одним глазком взглянуть, чем там занимаются богатеи. Он вскарабкался на ствол, осторожно проверяя каждую ветку, ведь это дерево от времени стало совсем трухлявым — точь-в-точь как этот паб, в котором ты сейчас сидишь, мой друг.

Бармен сделал глоток из своего стакана и заговорил еще тише, почти переходя на заговорщический шёпот:

— И чем выше он карабкался, тем сильнее понимал, что тело у него сводит от могильной дрожи. Он удобно устроился среди листвы и стал заглядывать в тускло освещённое окно на втором этаже. Приглядываясь, парень начал различать фигуры. Вся знать собралась в зале и вела свои светские беседы, как вдруг к ним вошёл человек в тёмном одеянии. Он ступал неестественно тяжело, словно в его ногах было скрыто нечто, не позволявшее ему ходить нормальной человеческой походкой. Балахон этот... а можно ли вообще называть его балахоном? Он был чёрного цвета, с характерными багровыми узорами, которые гипнотически напоминали поросль какого-то странного растения, похожего на кровавый мох.

— Да, я понимаю, звучит дико, Джонни, но именно так описал мне это парень, сидевший на ветке в два часа ночи, — хозяин паба резко подался вперёд, его зелёные глаза зло блеснули в полумраке. — И тут вся эта спесивая знать, бросив свои высокородные разговоры, разом падает ниц, на колени перед этим существом!

Парнишка остолбенел от того, что произошло дальше, Джонни. Стоя нагими перед этой фигурой в балахоне, они... они начали бросаться друг на друга. Ох... У меня у самого перехватывает дыхание, когда я вспоминаю его слова, друг. Ведь в обычном понимании нашей христианской морали близость — это таинство, дарованное Господом Богом. Но здесь, приятель, это было нечто иное. Нечто безжизненное, ледящее душу и совершенно не поддающееся человеческой логике. Они рвали друг друга, словно дикие звери, с неистовой, противоестественной жестокостью, от которой, казалось, получали удовольствие.

Во время этого безумия они орали дурными голосами, куся и цапая чужую плоть. Они метались по залу, беспорядочно менялись партнёрами, Джонни... И на фоне всей этой кошмарной вакханалии фигура в черном балахоне медленно водила руками из стороны в сторону, будто дирижируя ими и подбадривая их.

Старик судорожно вздрогнул, и Джон заметил, как побелели пальцы бармена, сжимающие край стойки.

— Они словно были одеты чем-то, что невозможно объяснить иначе, кроме как помешательством самого дьявола, приятель. Они царапали деревянный пол, бились об него в исступлении, не...Не прекращая своего жуткого ритуала, всё это тянулось бесконечно долго. Парнишка на дереве уже готов был из кожи вон лезть, лишь бы развидеть, забыть этот морок, но то была лишь вершина айсберга, Джонни... Самый пик кошмара ждал его впереди. В зал на огромном подносе внесли младенца — маленького ребенка и его несчастную мать.

Джонни, послушай: то, что творилось дальше, паренёк отказывается рассказывать наотрез. У него будто дыхание перекрывает, и слова не могут вылететь изо рта, стоит ему попробовать вспомнить. Но я дам тебе наводку из того, что мне всё же удалось из него выудить. Ты, как человек учёный, можешь подумать, будто пресыщенные богатеи способны на любые зверства, но загвоздка в том, что они не съели их и не осквернили обычным способом — нет, другим. Эти твари... черти в облике людей, я не знаю, как их назвать! Они...

Нет. Закончим эту тему прямо сейчас. Это невыносимый, неимоверный ужас, Джонни. Не проси меня продолжать.