Насколько надо быть альтернативно одаренным (в чем сомневаюсь) или откровенным вредителем (в чем практически уверен), что бы довести Россию до такого?

Как же задолбали уже мудрые геополитики со своими "потерпите немного", налогами, пенсионными реформами, утильсборами и т.д. и т.п. Но сделать так, что бы в России во втором по величине городе* не было бенза - это вообще пиздец. Как можно быть настолько криворукими пидорасами?

Вдумайтесь только: в России проебали бензин.

___________________________________________________________________________________

В комментарии жду сведелей виновности людей с канистрами, отрицателей отсутствия бензина и прочих любителей потерпеть.

Отвечу на самый частый вопрос: предлагаю для начала не молчать о проблемах. Как только научимся - будем думать что дальше.

* - предыдущий пост снесли потому что не было подтверждающих ссылок, так что мне приглось указать конкретно про СПБ. Знаю что пиздец повсеместный, но не могу написать про всю Россию по легальным причинам.

Ссылки на подтверждение (хотя все тут и так в курсе): https://www.rosbalt.ru/news/2026-09-11/toplivnye-zatory-v-pe...

Товарищи-вахолюбы, мое почтение! Надеюсь, ждали) Я лично очень ждал. Спасибо @MorGott, Большой Брат как всегда великолепен. За мем с собаками отдельные вопли одобрения. Как всегда, пройдемся по тексту, подберем колоски и поорем с творящейся в любимой вселенной поеботы… Погнали)

Например, самый доблестный и многочисленный легион Ультрамаринов был рассеян по космосу в тяжелых боях с ксеносами, причем на таком расстоянии, что собрать его в короткие сроки было тупо невозможно.

Неа. Я когда-то тоже такой тезис видел, но это не так. Ультрамаринов слишком дохуя, чтобы посылать их нахуй. Их собрали в…Ультрамаре. Жилиману Хорус приказал сгруппироваться с Несущими Слово (радикалы под руководством Кор Фаэрона, это важно) и вместе обрушиться на орочий Вааааагх!

Жилиман не дурак. Это ж сколько должно быть орков, чтобы слать туда силы двух самых многочисленных легионов? Но будучи дохуя умным, Жиля подумал, что Егорка, добрая ебать его в сраку душа, решил ПОМИРИТЬ ЕГО С ЛОРГАРОМ. Ну, после Монархии, там, давай чай попьем, орков трахнем, по душам попиздим. Жиля видел буквально думстэк Несунов над Калтом и…и думал, что так и надо.

Вопрос: зачем и нахуя Хорус так сделал. Во-первых, нужно было слить фанатиков среди несунов. Тех, кто прям головой болел от ненависти к Ультрам. Чистка, так сказать. Во-вторых, надо было оттрахать Жилю. Все-таки 250 к ультров это страшно. Эффект внезапности стоил ой как много. В-третьих, и это сука главное, Теневой крестовый поход после Калта по мирам Ультрамара вызвал Руиншторм и отрезал Ультрамар к хуям собачьим от света Астрономикона, что привело к Империуму Секундусу и паре лет суходрочки. Учитывая, что Суповар опоздал на…3-9 часов…Это было фатально.

А, ну и пидор Кор хотел обратить Жилю как Егора, с помощью проклятого атама. Не вышло.

То же можно сказать и про Темных Ангелов Льва.

ТА ебались в Щитовых мирах. Это холодные и зассанные области в самых ебенях империума, куда вести…не доходили. Но все-таки, Аутист что-то смекнул, и поскольку от в самом начале своего руководства легионом не вылезал из карабельных библиотек, он знал про оружие на Диамате. И…да, он отдал его Пертурабо, но не просто так, а якобы за голос Пертурабо на следующей сходке петухов по выбору нового Воителя. Эту цитату я уже давал, отмечу только в ней чудесное самообладание Перта. Ему в ебало плюнули гнилым нарциссизмом, но что такое плевок в ебало по сравнению с ахуительно мощной артиллерией в руках легиона, который УМЕЕТ ОБРАЩАТЬСЯ С АХУИТЕЛЬНО МОЩНОЙ АРТИЛЛЕРИЕЙ… Стор-Безашк загуглите, кому интересно.

А потом…ТА схлестнулись с Повелителями ночи и нашли…, но это уже будет совсем другая история.

Хан, вместо то чтобы волосы назад отправиться бить ебало Королю волков, не стал выбирать сторону, а отправился со всем своим легионом на Просперо искать ответы.

Лол, а знаешь, кого он нашел на Просперо? Мортариона. Сторонник библиариума и противник библиариума. Там Мортарион попытается завербовать Хана, но…Тухлый никогда особо оратором не был. Да и попробуй попиздеть в респираторе…В общем, не срослось. Но ответы Хан получил и полным ходом попиздовал на Терру.

пару братьев он уже потерял

угу…потерял, да…

На планете осталось лишь десять тысяч десантников

Не, не так. На Просперо базировался весь легион тысячи сынов. От 40 до 62 тысяч по разным текстам, но не суть. Идея была в том, чтобы стравить два легиона, которые могли в одиночку перевернуть ход Ереси. Это VI и ХV. И на Просперо полегли все тысячники кроме 5-10 тысяч. Их Маня утащил на планету Колдунов.

Поскольку Волки остались в боеспособном состоянии, Альфу послали их оттарабанить. Ну, как ты и описал.

Своему капитану Айзеку Ариману он отдал написанную лично книгу

Перед тем, как он отдал ему Книгу Магнуса (это очень важно для дальнейшей истории Сынов), был очень трогательный момент общения отца с сыном. Я не могу его не дать. Макнилл, «Тысяча сынов»

Примарх Тысячи Сынов предстал перед ними божественным воплощением света среди гнетущей тьмы. Еще никогда золото его брони не сверкало столь ярко, а роскошная грива красных волос не пылала таким чистым цветом. Его плоть светилась сиянием невероятной силы, превосходящей все, что было прежде. Взгляд единственного глаза не отрывался от Аримана, и от глубины отчаяния в этом пылающем оке у него кровь застыла в жилах. В тот миг Ариман осознал весь ужас Магнуса, видевшего, как его сыновья уступают чудовищной мутации и превращаются в монстров и разгоревшийся столетия спустя гнев, когда их убивали ради безумных амбиций его брата.

Он увидел и благородный идеал, заставивший Магнуса воздержаться от битвы, и понял свою ошибку. И еще он почувствовал, что отец прощает ему его сомнения, а затем услышал его голос.

— Эта судьба с самого начала была предназначена мне, а не вам, — заговорил Магнус, и Ариман понял, что его слышит каждый Астартес из Тысячи Сынов. — Вы мои сыны, а я обманул ваши надежды.

От слов примарха у Аримана к горлу подступили рыдания — столько в них было горечи человека, который видел воплощение своей мечты, но не мог дотянуться до него рукой.

Русс сломал спину красному гиганту и приготовился убить того, но в момент перед смертью Магнус понял

Там было как: Магнус после массажа спины распустил себя на осколки. Прерывание сознания в психологии это смерть. Магнус умер во время боя с Руссом. То, что будет потом – это уже не Магнус. Оттуда же:

Магнус из последних сил повернул голову, и его поврежденный глаз отыскал Аримана:

«Это мой последний дар тебе».

Оружие Лемана Русса устремилось вниз, но, прежде чем оно успело нанести смертельный удар, Магнус прошептал таинственные слова, забытые человечеством с тех пор, как люди впервые обратились со своими гортанными мольбами к безымянным богам неба. Эти слова разрушили структуру тела Магнуса, и в то же мгновение оно словно растворилось, а Ариман едва не закричал от неожиданного притока неограниченной силы.

Ни один смертный не смог бы этого вынести, но как только поток вошел в его тело, Ариман понял, что он должен сделать.

Падение легиона завершилось

Не. Падение легиона завершилось в «Ярости Магнуса», когда он стал демон-принцем Тзинча) До этого был шанс вернуться.

И в то же время - это был боец, который в бою превращался в берсерка

Ну зачем ты так с Саней) Не превращается он в берсерка. На один миг за всю Ересь Хоруса он позволил себе насладиться битвой. Один. Когда вырвал мозги Ангрону на стене после месяцев мясорубки. Даже когда с Егором пиздился не было такого. Запомните, дети: Саня – Ангел, кто сомневается – еретик.

ловушку расставили слаанешиты

И да, и нет. Кхорн безумно хотел Саню. Именно Саню. И Саня был лучшим кандидатом на роль Аватара Хаоса, чем Хорус, который дико ссал перед конкурентом. Поэтому у него и Эреба разошлись мнения: он хотел убить Саню, а Эреб – завербовать.

Поэтому на поле боя Саню ждали как слаанешиты, так и Кха-Бандха, призванный ИСПЫТАТЬ пацана. Собственно, пацан испытание прошел))))

Кстати, Слаанешит там пиздец выебывался. «Где Ангел не решится сделать шаг», Сваллоу.

Лоскутное чудовище свело все четыре руки вместе, словно в молитве.

— Считайте себя польщенными присутствием этого посланника, моей сущности, которую вам позволено называть Кирисс. Я — отблеск на грани предсмертного экстаза, Развращенный и Очарованный, сын-дочь Повелителя Удовольствий и ревностный слуга К тлахси исшо акшами. Сама пустота восхваляет меня.

их ждал настолько кровавый хтонический пиздец, что другой легион легко сломался бы, а Пертурабо еще и начал бы наматывать сопли на кулак, что с ним несправедливо обошлись

Ну бля) Ну зачем ты так с ним) Перт затащил хурдов, они чай помощнее демонов будут и в плане потенциала, и в плане характера противостояния. Легионеры умирали от старости, но не отступили. Пертурабо не стал бы даже спускаться на Сигнус. «Торпедны апараты товсь!».

Ну и да. Железные воины и их примарх не имели уязвимости к варпу, в отличие от Сани и КА. Коллективный психоз с самопожертвованиями их бы не ждал. Зря ты Перта недооцениваешь)

Это был изъян в геносемени - типа Красной жажды, когда бойцы легиона жрали противников едва ли не быстрее чем убивали, только ярость .

Не, стой. У КА два изъяна: красная жажда и черная ярость. Жажда была всегда, а вот ЧЯ – появилась на Терре после смерти Сани. На Сигнусе был обычный психоз.

Но ноги его зажили, и лишь в душе осталась тяжелая грусть по погибшим. Видя, что примарх восстал, легионеров тоже попустило, и самый пик кризиса был пройден.

Друг. Тут нужно назвать имя. Апотекарий Мерос. Если кратко, замут такой: демоны предложили Сане пожертвовать собой ради пацанов (и четверка бы получила нового аватара). И Саня был готов, он был хорошим отцом, одним из лучших, как и Магнус. Но Мерос не дал ему «сделать шаг». Он полез в клетку, вырезав перед этим свои прогеноиды, чтобы «дать жизнь» новым бойцам. Это…очень живо и трогательно. Оттуда же:

Мерос поднял руку и повернул кисть, на которую была надета медицинская перчатка.

— Вы многому научили нас, лорд Сангвиний. Благородству нашего духа. Воинскому искусству наших сердец. Смирению перед лицом грандиозной и великолепной вселенной, — Мерос кивнул. — И долгу. Огромному бремени долга.

Он поднял глаза, встретившись с твердым, вопросительным взглядом Ангела.

— Вы — примарх, сын Императора и полководец, самый загадочный и величественный среди ваших родичей. Я — всего лишь воин, рожденный из пыли Ваала и высоко вознесшийся, чтобы сражаться ради великой цели. И я не вижу более великой цели, нежели эта.

— Мои сыновья не будут умирать вместо меня, — прошептал Сангвиний.

— Не вам принадлежит этот выбор. А нам. Мне, — Мерос осторожно выпустил режущую пилу перчатки и приложил ее к замку горжета. — Если одного легионера поглотит пламя и ярость, Галактика не заметит этого и будет дальше вращаться. Но если вы падете… — он поморщился. — Если Воитель отвернулся от Терры, значит, вы не можете пасть. Только вы можете встретиться с ним на равных. Когда придет битва, вы должны быть там, чтобы брат выступил против брата.

Даже песня есть, наслаждайтесь. https://music.yandex.ru/album/30051248/track/123346541?utm_s...

Против, получается, пяти легионов лоялистов?

АХАХАХАХАХАХАХ, лол) Ждем)

Друзья) Всем спасибо за внимание. До встречи в воскресение, там у нас гадание на имперском таро. Приходите! Брат-капеллан с вами.

Коля сидел на табурете у топки, наблюдая, как сквозь щели заслонки пляшут оранжевые языки пламени. В отличие от остальных, его трудно было выбить из колеи армейскими байками или шорохом. При росте под два метра и мощном сложении Коля привык доверять только тому, что можно пощупать руками. Страхи Семёна он искренне считал следствием слабых нервов и недосыпа. Парни просто «зеленые», не обкатались ещё, — думал он, разглядывая свои сбитые кулаки. — Напридумывают себе призраков в тумане, а потом от каждого скрипа сетки в судорогах бьются. Служба есть служба: закинул угли, порубил дрова, отстоял наряд. Главное башку дурными мыслями не забивать».

Тяжелая физическая работа была для него лучшим лекарством от любой тревоги. Слушая, как в спалке тяжело и рвано дышит заснувший Семён, Коля поднялся, накинул на плечи бушлат и взял в углу колун. Намотанная на деревянную рукоять синяя изолента привычно легла в широкую ладонь, добавляя уверенности. Настало время вычистить дрова у настила и заготовить свежие чурбаки.

Он толкнул тяжелую металлическую дверь и шагнул во внутренний двор.

Поздновечерний воздух с ходу обжег легкие сырым, колючим холодом. Погода окончательно испортилась. Туман, до этого неторопливо клубившийся в низине у заброшенного погоста, теперь полностью заполнил пространство между длинными тушами ангаров. Он висел густой, молочно-серой взвесью, превращая желтые пятна от фонарей в блеклые, слепые круги. В этой пелене шаги по мерзлой глине казались ватными и тихими. Ветер, еще час назад рвавший крыши, затих, и от этой внезапной, звенящей тишины по спине пробежал неприятный холодок.

Коля сбросил с плеч бушлат на скамью у курилки, оставшись в одном кителе, чтобы не сопреть. Здесь, в дровнике, стоял массивный дубовый кряж, а рядом аккуратной стопкой лежали еще не колотые плашки. Он поставил первый сухой чурбак, размахнулся и с привычной, отработанной мощью занес топор над головой, готовый рассечь древесину привычным хрустом.

Топор с глухим, сочным треском рассек дубовый чурбак пополам. Поленья разлетелись в стороны, и Коля привычно поставил новую плашку. Физическая работа возвращала мысли в норму. Он снова размахнулся, готовый вогнать колун в сухое дерево, но занесенное лезвие замерло в воздухе

Всё разом стихло. Звенящая, неестественная тишина накрыла узкий двор между складом и высоким бетонным забором. Пропал шелест тумана, затих уличный гул, выключился даже далекий свист ветра. Звук будто выкачали из воздуха, оставив лишь ватную, давящую пустоту.

И в этой глухой бесшумности за бетонным забором, с той стороны, что-то задвигалось.

Звук был тяжелым, вязким. Кто-то медленно, неторопливо шагал по размокшей глине, с глубоким, влажным причавкиванием переставляя огромные ноги. Кажется, оно не пыталось прятаться: шаг, пауза, чавкающий всплеск грязи.

А потом звук резко оборвался. Слева от Коли, только по ту сторону двухметровой бетонной плиты.

Коля сжал рукоять колуна, чувствуя, как внутри закипает злость пополам с непонятным раздражением.

— Эй! Кто там шныряет? — крикнул он в молочную муть.

Ответа не было. Только туман белел над верхним краем забора, утыканным колючей проволокой.

— Слышь, мужик! — Коля сделал шаг вперед, повышая голос и напуская на себя привычную армейскую дерзость. — Перестань хуйней страдать! Сейчас весь наряд подорву, выйдем и дадим тебе таких пиздов, что обратно не соберут! Говори, кто такой!

Снова тишина. Ни шороха, ни отклика.

Чувствуя, как под кителем закипает тупое упрямство, Коля подошел вплотную к бетонной стене. Металлическая колючка сверху тихо вибрировала, но за самой плитой воцарился покой. Он нагнулся ближе к серому, шершавому бетону, прижавшись ухом почти к самой поверхности.

И тут он услышал.

С той стороны, буквально в десяти сантиметрах от его головы, сквозь толщу бетона донеслось дыхание. Это был не человеческий выдох и не рык зверя. Это было сокрушительное, глубокое, ужасающе медленное втягивание воздуха, словно в огромную, сгнившую грудную клетку с влажным сипом и хрустом сухих ребер втягивалась вся ночная сырость. А затем последовал такой же длинный, растянутый выдох, от которого по бетонной плите прошла едва ощутимая, ледяная дрожь.

Оно стояло прямо за стеной. Оно слышало его. Оно не испугалось угроз, а просто ждало, разделенное с ним лишь тонким слоем советского бетона.

Все двухметровое тело Коли мгновенно накрыл панический, животный ужас. Привычное ощущение собственной силы рассыпалось в пыль. Ноги одеревенели, кровь стуком ударила в виски, а ладони в секунду стали мокрыми и липкими. Топор выскользнул из рук и с глухим стуком упал в грязь. Коля отшатнулся от забора, словно плита раскалилась, развернулся и, ломая туман, рванул в помещение.

Дверь влетела внутрь с гулким грохотом, ударившись о косяк.

В дежурке Ковалёв едва не пролил чай из кружки, а Андрей у стола с ведомостями резко вскинул голову. В проёме стоял Коля, бледный как мелок, с безумными, выпученными глазами, тяжело и прерывисто хватающий воздух ртом.

— Сержант... Товарищ сержант! — затарахтел Коля, заикаясь и брызгая слюной, указывая онемевшим пальцем назад во двор. — Там... за забором! В тумане! Там кто-то ходит, я бля буду, ходит по грязи! Оно прямо у стены стояло и дышало! Вы... вы видели что-нибудь на камерах?! Включите шестую! Там кто-то есть!

Ковалёв медленно опустил кружку на стол. На его лице не было ни испуга, ни сочувствия, только глубокая, отравленная ночным дежурством раздраженность. Он перевел тяжелый, налитый свинцом взгляд с мерцающих мониторов на запотевшее окно, оперся локтями о стол, на секунду прикрыл сухие, воспалённые от мониторов глаза и с шумным выдохом опустил ладони на журнал дежурств.

— Ты что, муравей, товарищ солдат? — вытолкнул он из себя хрипло, даже не поднимая головы.

Коля застыл в дверях, вытянувшись во фрунт и судорожно сжимая пальцы на шве бушлата.

— Никак нет, товарищ сержант!

Ковалёв медленно повернул голову и въелся глазами в застывшего гиганта.

— Ну а нахуя ты тогда хуйню несешь? Камеры чистые. На периметре тишина. Вышел дрова колоть, коли, а не устраивай мне тут цирк. Если ты ещё раз влетишь сюда с вытаращенными глазами и начнёшь мне тут хуй в уши вкручивать, я тебя, блядь, лично до конца года из подвала с лопатой закрою. Понял меня?

Коля молча проглотил слова, сжал зубы и, тяжело дыша, вышел обратно во двор, прикрыв за собой дверь. Успокоиться не получалось, сердце всё так же молотило где-то в горле, а спина покрылась липким потом. Но перечить Ковалёву было бессмысленно.

Чтобы заглушить животный страх, Коля подошёл к курилке, переставил тяжелый пень лицом к той самой плите и снова взялся за топор. Он вогнал колун в дерево, не сводя бдительного взгляда с бетона и тумана над ним.

В это же время на внешнем периметре мерно чеканил шаг Костя.

В отличие от Семёна, которого трясло от каждого шороха, и Коли, столкнувшегося с необъяснимым во дворе, Костя относился к ночным дежурствам проще. Он был из тех патрульных, кому в темноте скорее скучно, чем страшно. Вжав подбородок в воротник бушлата и слушая, как под берцами чавкает глиняная крупа, он мурлыкал себе под нос полузабытый мотив какой-то старой рок-песни, разрывая монотонный гул ветра.

Пройдя первый и второй секторы, Костя завернул за угол бронеколпака и шагнул на третий, самый длинный и мрачный отрезок вдоль заброшенного кладбища.

Прямо над его головой единственный фонарь, освещавший этот угол, вдруг затрещал и начал ритмично, судорожно мигать. Жёлтый круг света на мокрой земле то гас, погружая коридор во тьму, то вспыхивал вновь, выхватывая из тумана витки колючей «егозы».

Костя остановился, снял с пояса рацию и зажал боковую клавишу:

— Заслон 1, я Шаг 23 4322. На третьем секторе фонарь коротит, мигает каждые пять секунд. Прием.

Динамик отозвался сухо:

— Шаг 23, принял. Там контактная коробка от сырости отходит, электрик только в понедельник приедет. Не отвлекайся, патрулируй.

— Принял, — отозвался Костя и опустил рацию.

От этого дергающегося, пульсирующего света внутри всё-таки неприятно екнуло. Атмосфера стала неуютной. Но вместе с легким уколом страха в Косте проснулось давнее, въедливое любопытство.

Он с самого первого дня службы на «НЗ» мечтал увидеть здесь хоть что-то мистическое или ненормальное, чтобы разбавить эту удушающую армейскую рутину. Костя подошёл к угловой коробке, привычно вжал зелёную клавишу «На посту», сбрасывая таймер, и замер у сетки-рабицы.

Фонарь над головой снова погас на пару секунд и вспыхнул. Костя впился взглядом в молочно-белую гущу тумана, клубившуюся за забором. Там, в сотне метров за колючкой, среди забытых могил и покренившихся крестов, казалось, само место напрашивалось на дурную легенду. Он всматривался до рези в глазах, надеясь уловить хоть какое-то движение, тень или силуэт, но туман стоял плотной глухой стеной, скрывая кладбище и не выдавая ни единого секрета.

Так, шаг за шагом, в звенящей и давящей тишине прошла вся смена Кости. Скука и ночной сон быстро сменились азартом: он то и дело резко и неожиданно выныривал из-за углов, подбегал к сетке-рабице и до боли в глазах всматривался в белесый кисель тумана, надеясь застать загадочное «нечто» врасплох. Но всё было тщетно. Кладбище молчало, туман висел недвижно, и лишь коротящий фонарь продолжал раздражающе слепить глаза, оставляя Костю с досадным чувством обманутого ожидания.

Двор караулки встретил Колю привычным, въедливым холодом. Переставив тяжелый дубовый пень аккурат напротив треснувшей плиты забора, он до белых костяшек сжимал топорище, с сухой злостью вогнал колун в очередной чурбак и не спускал глаз с темноты за колючкой. Каждый удар давался с трудом, нервы были натянуты, как стальные струны, а в ушах всё ещё отдавал пульсом его собственный, напуганный до предела крик в дежурке.

Тяжёлая металлическая дверь бытовки с тихим скрипом отворилась, вытолкнув в ночную сырость узкую полосу желтого света. На порог вышел Андрей. Погода окончательно застыла: ледяная морось сменилась плотной, недвижной взвесью, которая оседала на одежде мельчайшими каплями и выдувала из тела последние остатки тепла. В руках Андрей держал дымящуюся кружку, а из рта вырывался редкий пар. Он только что поднялся из подвала, следил за печью, поэтому пропустил скандальный врыв Коли к Ковалёву и суровый разнос за панику.

— Хорош махать, Коль, отдыхай, — спокойно сказал Андрей, подшагивая к курилке. Его берцы суховато хрустели по примерзающей глиняной крошке. — Тебе через двадцать минут на пост выходить. Загоняешь себя раньше времени.

Коля тяжелым движением вогнал лезвие колуна глубоко в плашку, вытер лбом промокший рукав и молча осел на деревянную скамью. Андрей присел рядом. Достав пачку сигарет, он щелкнул зажигалкой; крошечный огонек на секунду выхватил из мрака его усталое, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Потянув сизый, прогорклый дымок, он внимательно посмотрел на гиганта.

— Ты как сам? — тихо спросил Андрей. — Какие мысли? Выглядишь так, будто на тебя этот забор сейчас рухнет.

Коля замер, разглядывая свои сбитые и испачканные в саже пальцы. Внутри всё горело от унижения и затаенного страха. В голове до сих пор стояло то сокрушительное, глубокое и сырое дыхание прямо за бетоном. На секунду возникло непреодолимое желание выплеснуть всё Андрею, про звенящую тишину, про шаг по мокрой грязи и про то, как панический ужас сжал горло. Но, вспомнив налитые свинцом, злые глаза Ковалёва и его обещание запереть в подвале с лопатой до конца службы, Коля лишь тяжело сглотнул, давя в себе стыд.

— Да нормально всё, Андрюх, — буркнул он, уткнувшись взглядом в сырую землю. — Пойдёт. Устал просто, да от печки уголь голову шибает.

Андрей выпустил изо рта плотную струю дыма, которая тут же смешалась с туманом, глубоко вздохнул и с понимающей ухмылкой похлопал Колю по широкому плечу. В его движениях чувствовалась спокойная уверенность старшего, давно переболевшего ночными страхами.

— Понимаю. Знаешь, я тебе так скажу: если на посту привидится что или за забором послышится какая-нибудь мистика ты сразу о хорошем думай. Начнет казаться, что кто-то шепчет или скребется, вспоминай дом, девушку, да хоть нормальную еду. Мне всегда помогает. На самом деле никакой чертовщины тут нет. Место просто такое: сырость, туман, тишина звенящая, да ещё и кладбище под боком. Человек в такой обстановке сам себя накручивает до белой горячки, мозг сам начинает картинки рисовать. Главное не давай страху зацепиться.

Коля молча кивнул, глядя, как тлеющий огонек сигареты выхватывает из мрака унылый кусок серых бетонных плит. Он отчаянно цеплялся за простые и логичные слова Андрея, так хотел поверить, что всё это лишь игра уставшего разума. Вот только глубоко внутри, под ложечкой, всё ещё жгло ледяное осознание: выдох за стеной был слишком настоящим, чтобы списать его на обычную армейскую накрутку.

Коля выбросил окурок в расплёсканный у скамьи кисель из глины и угля. Разговор с Андреем немного заземлил: простые, обыденные вещи вроде сигаретного дыма и привычного треска печи возвращали к реальности. Хотелось верить, что всё произошедшее за забором, лишь сумеречный морок, накрученный измотанным умом в этой звенящей сырости.

Он поднялся, натянул бушлат и размял затекшую шею. Из дежурки донёсся сухой, привычный треск радиоэфира, Костя заканчивал круг и готовился к сдаче смены.

За дверью бытовки стоял всё тот же глухой ноябрь. Туман не отступал, намертво пеленая длинные туши ангаров и стёртые границы с заброшенным погостом. В этой ватной, давящей тишине территория «НЗ» казалась застывшим во времени островом, где каждый звук или шорох обретал свой особый, тревожный вес.

Коля сделал глубокий выдох, забрал с подоконника рацию и шагнул к выходу. Первая ночь патруля продолжалась, и теперь оставалось только одно, просто выполнять свою работу шаг за шагом.