Первый семинар по археологии проходил в маленькой, душной аудитории на четвертом этаже, где окна выходили на старый липовый парк. Поток разбился на группы, и теперь за партами сидело всего человек двадцать. Настя, как обычно, устроилась у окна, открыв тетрадь с лекциями.
Сергей Степанович зашёл ровно со звонком. Снова безупречный костюм, холодный взгляд, строгая папка с ведомостями. Он сел за стол, открыл журнал и начал опрашивать группу по домашней теме — хронологии раннеславянских городищ.
Обычно Настя, как главная заучка курса, поднимала руку первой. Она знала материал лучше всех, ей действительно было интересно. Но сегодня она молчала. Рука упрямо лежала на парте, пальцы крепко сжимали карандаш. Она не хотела выдавать себя. Не хотела, чтобы он думал, будто она выслуживается перед ним после лета в лагере.
Сергей Степанович вел семинар спокойно, но Настя видела: его взгляд раз за разом, почти механически, возвращается к её парте. Он ждал её руку. Он ведь прекрасно знал от Петра Алексеевича, что Журавлева — круглая отличница, да и сам на раскопе убедился, насколько она умна. Профессор слушал ленивые, путаные ответы Корнеева и Юльки, кивал, делал пометки в журнале, но всё его внимание было приковано к молчащей Насте. Это было безмолвное противостояние: он ждал её включения, а она упрямо держала оборону. Прошло пол-семинара. Группа выдохлась отвечать больше никто не хотел.
— Ну что ж, раз вопросов по хронологии больше нет, давайте перейдем к следующему разделу — типологии погребального обряда, — Сергей Степанович потянулся к журналу, чтобы перевернуть страницу.
И вот тут Настя не выдержала. Её академическая въедливость и нежелание отпускать тему, в которой она нашла нестыковку, победили страх.
— Сергей Степанович, — Настя не подняла руку, она просто заговорила — громко, четко, заставив всю аудиторию повернуться к ней. — По поводу городищ. Вы ссылаетесь на классическую датировку Седова, но в вестнике Института археологии за прошлый год вышла статья с радиоуглеродным анализом угольков из нижнего слоя. Там даты сдвигаются почти на полвека назад. А значит, ваша схема развития оборонительных валов не сходится с их реальным сожжением.
Сергей Степанович замер. Его рука с ручкой так и осталась над журналом. На долю секунды на его строгом лице промелькнуло чистейшее, мальчишеское восхищение — она не просто вычитала где-то свежую статью, она мгновенно применила её против его лекционного материала.
Профессор отложил ручку, откинулся на спинку стула и слегка прищурился. Лед между ними мгновенно испарился, уступив место азарту.
— Анастасия, вы забываете одну деталь, — его голос стал глубже, он легко и с явным удовольствием включился в этот поединок. — Радиоуглеродный метод по уголькам часто дает погрешность из-за эффекта «старого дерева». Сосна, из которой построили этот вал, могла расти сто лет до того, как её срубили и сожгли. Так что Седов по-прежнему прав. Что скажете на это?
— А то, что там анализировали не бревна, а зерна обгоревшей пшеницы из амбара! — парировала Настя, подавшись вперед. — Пшеница не растет сто лет, Сергей Степанович. Она однолетняя.
По аудитории прошел легкий смешок — студенты радовались, что заучка Журавлева так лихо прижала строгого профессора. Сергей Степанович улыбнулся — едва заметно, самыми уголками губ, глядя на её раскрасневшееся лицо и горящие глаза. Он встал, подошел к доске, взял мел и начал быстро чертить стратиграфический срез, на ходу объясняя, почему даже с учетом пшеницы её теория хронологически уязвима. Он разгромил её аргумент профессионально, легко и изящно, разложив всё по полочкам. Настя слушала, прикусив губу. Она проиграла этот спор, но внутри неё сладко и испуганно заныло сердце. Это было потрясающе. Это было только начало. Со следующей недели их тайная игра заработала на полную мощность.
Сергей Степанович быстро понял правила. Он больше не нарушал затянувшуюся дистанцию и жестко держал сухую профессорскую маску. Но теперь на каждой лекции он, словно невзначай, закидывал в аудиторию сложнейшие, спорные исторические задачки. Он формулировал их так тонко и неоднозначно, что весь поток просто хлопал глазами, не понимая подвоха. Но Настя понимала. Она видела, что эти задачки подкинуты специально для неё — как перчатка, брошенная к её ногам. Она принимала вызов. Вечерами в общаге она зарывалась в монографии, искала контраргументы, выписывала цитаты.
И на каждом семинаре они устраивали полноценный бой. Стоило Сергею Степановичу объявить дискуссию, как Настя поднимала руку, и они уходили в такие дебри археологии, что остальной поток вообще переставал понимать, о чём идет речь. Это было их личное, глубокое общение на глазах у двадцати свидетелей. В их спорах не было кокетства, они говорили о керамике, железе и натеках слоев, но воздух в аудитории буквально трещал от напряжения.
К середине октября одногруппники начали откровенно выть. Стоило Насте в очередной раз открыть рот со слов: «Но ведь у Рыбакова написано...», как Юлька и пацаны на задних партах дружно и демонстративно закатывали глаза.
— Ну всё, опять они начали, — шепотом стонал Корнеев, роняя голову на сложенные руки. — Пацаны, расходимся, это еще на полчаса лекция для одной Журавлевой. Можно спать.
А Сергей Степанович стоял у доски, крутил в пальцах мел, смотрел на Настю и чувствовал, что этот час семинара — единственное время за всю неделю, когда он по-настоящему дышит.
