Жажда⁠⁠

Хочется любви. Трясутся пальцы. Во рту фонит железом, хотя Тифа давно ничего не ел. Он голодает идейно: ради свободы, равенства и доброго взгляда.

— Ну Тёмик, поешь, — блестят в идеальной улыбке зубы мачехи.

— Оставь его. Зверёныш приручается долго.

Мачеха переглядывается с мужем. Вздыхает. Отступает. Кидает взгляд — жалостливый.

Не добрый.

Добра в мире нет, это все знают. И Тифа особенно.

Схватив ботинки, мальчик выбегает на улицу. Не останавливают. Сзади звучат голоса — холодный вой водосточных труб. Тифа не слушает. Выбросив обувку в траву, он бежит по разогретому асфальту. Горячо. Как от слёз. Жжёт. Как наждак дяди Тохи из приюта. Режет. Как обида.

Любите меня!

Ненавижу.

Тифа не играет с пацанами. Здесь все чужие. Он слоняется по городу, волчонком глядит на встречных. Сам никого не интересует — разве что пугает. Вызывает жалость. У Тифы нет цели на улице, как и в жизни. Ему просто нравится убегать. Спасаться.

"Самый послушный мальчик. Самый тихий. Ваши доходы позволяют усыновление?"

"Конечно-конечно".

Тифа рычит, вспоминая. А сердца? Сердца позволяют? У мачехи фарфоровое лицо. У отчима стальное. Два бога, снизошедшие до смертного. Из колесницы — поджарый Корветт. И "зверёныш" на поводке.

Темнеет. Разбитые фонари пожирают дорожки и лица. Всё исчезает. Умирает. Не существует. Кривясь, Тифа возвращается в "дом" — дорогой золочёный капкан.

— Вернулся! Наконец-то! — с притворным волнением на тонких нотах. — А где ботинки?

— Выбросил, — бурчит Тифа.

Мачеха вздыхает. Неловко гладит по голове, цепляя ладонью ухо.

— Ну ничего, купим новые.

Подходит отчим. В голосе — деловой тон и строгость.

— Завтра приезжает телевидение. Покажи им себя с лучшей стороны.

Тифа молчит. Убегает — по лестнице вверх. Ночь вступает в права.

Любите меня. Дом спит. Тифа сидит на ступеньках и смотрит в темноту.

Любите меня. Грудь отчима тугая. Рвать тяжело. Мачеха мешает криками, суетой. Бросается к телефону. Приходится тем же ножом резать провод.

Любите! Кишки размазаны по полу. Сталь лица раздолбана в месиво. Выбитая челюсть заставляет его улыбаться.

Любите! У мачехи и тело фарфоровое. Голова болтается, как у куклы. Тифа вторгается. Снова. И снова. Рвёт ненастоящие семейные узы, совершает несуществующий инцест. Заливает изнутри, вытирает в экстазе о простыню. Берёт снова нож. Рвёт, терзает мясо.

И наконец-то ест.

Встаёт солнце.

Хочется жить. Выживать.

И любить, но не до крови.

©'-|ёрный Всадник